Были в этой компании и такие неприметные и малоразговорчивые юноши, как Пасхор. Они в стороне суетливо дожёвывали хлеб, наскоро выхлёбывали суп и шли к огню. Авиталь невольно стала сравнивать их с римскими воинами, и сравнение всё выходило не в пользу иудеев. Кроме Иоава, горбоносого Однолюба и пары атлетически сложеных парней, остальные вызывали чуть ли не жалость узкими плечами, костлявыми конечностями и острыми подбородками с редкой порослью. Римляне, даже невысокие, впечатляли могучими натренированными торсами. Теперь она согласилась бы с Эламом, что евреям есть чему поучиться у римлян. «Хотя, — ухмыльнулась она про себя, — ему самому не мешало бы воплотить свою идею в жизнь».
Среди молодых людей девушка заметила двух мужчин постарше. Эти подошли к кружку позже. Один был престарелый ребе их синагоги, другой — незнакомец лет за сорок. Мужчины были заняты разговором, к которому почти сразу присоединился Иоав, и мало обращали внимание на то, что происходило у костра.
Авиталь наконец перестала вертеть головой и, как прочие, тоже стала смотреть на пламя. Ей было скучно.
Сначала дома, а потом в поту и пыли дороги она представляла себя весёлой и резвой рыбкой в стайке подруг и друзей в прохладных струях Иордана. Там плыла она вольно и свободно, сердце её не сжимали змеиные стебли сомнений, тоску и душевную тяжесть уносила в себе река. Ей так хотелось резвиться в кругу однолеток, дарить и делить беспечность, но... Но ничего этого не случилось.
Элам сидел рядом и ни с кем не разговаривал. Ицка позёвывала. Иоав, видимо, всё больше сердился, размахивая руками и что-то доказывая раввину и его спутнику. Ребе степенно поглаживал бороду и редко, не повышая голоса, отвечал молодому человеку. Второй уже начинал суетиться, перебегал глазами с лица Иоава на невозмутимое лицо учителя и пытался вклинить в речь свои замечания.
У костра разлилась сонливая тишина. Чей-то усталый голос завёл песню; её томные звуки, неохотно подхваченные остальными, поплыли над головами. Кто-то взял рожок и попробовал влиться в мелодию, но так и бросил это занятие посередине. Песню дотянули до конца, зевая между словами. Хотелось спать.
Иоав всё ещё спорил со старшими и, видно было, им не уступал. Скоро он встал, извинился за прерванную беседу, почтительно поклонился и обратился к молодым людям: пора расходиться по шалашам.
— Завтра к нам придёт Коль Корэ, — добавил он напоследок.
«Что это ещё за Коль Корэ? — удивилась Авиталь. — Странное прозвище — Голос Взывающего... Хотя какая мне разница, у кого какое прозвище».
Ицка повела подругу в их шалаш, где уже стелились Мариам и Ципора. Элам принёс Авиталь её мешок и задержался у входа. Ицка и Мариам смеясь замахали на него руками:
— Уходи, Элам, мы уже спать будем! Ничего не случится с твоей Авиталь, не переживай!
— Тали, я здесь если что, недалеко. Вон наше с Пасхором место, — Элам рукой указал на свой шалаш.
— Спасибо тебе, только что же может случиться, когда нас тут четверо? — засмеялась она, и Элам пошёл к себе, махнув ей напоследок рукой.
Девушки ещё некоторое время возились, расчёсывая волосы и укладываясь поудобнее; потом долго слышались из их шалаша шёпот и хихиканье; наконец всё стихло.
***
Авиталь лежала на спине и через щёлку в крыше смотрела на серебристую звёздочку в чёрном небе как раз посередине треугольного просвета. На сердце её была такая тоска, что хотелось плакать — но слёз не было. Она лишь недвижно лежала и не отрываясь смотрела на гвоздик света в чёрном треугольничке.
Вот она юность: лучшее время жизни, как говорит Хана, беззаботность и свобода, а ей, Авиталь, чего-то не хватает. Чего?
Вот он Элам, снова заботливый и влюблённый в неё как и прежде, и опять она чувствует над ним власть, но счастья... счастья она не чувствует.
Вот она Ицка — добрый неунывающий друг, дух которой не сломила ненавистная суровая мачеха, — и рядом с ней весело... Но душу Авиталь всё точит невидимый червячок, оставляя чёрные кровоточащие борозды...
Вот она — свобода от присмотра родителей, поход с друзьями за много стадий от дома: щедрые ласки солнца, прохладные перекаты реки, таинственный шёпот листвы над ней, неугомонные спозаранку крики, свист, пенье, писк и шипение божьих тварей в небе, траве, кустах — повсюду жизнь и согласие, — но нет ей наслаждения всеми этими радостями, как нет и простого покоя. Почему, почему, почему?