Авиталь заплакала, перевернулась, поджала под себя ноги, уткнулась мокрым лицом в ладони и жарко стала молиться.
"Господь, мой Господь! Я знаю, Ты слышишь меня, Ты слышал и тогда, когда я ходила к Тебе в Храм... Ты смотришь сейчас и молчишь, но как бы я хотела чувствовать Тебя, слышать Тебя, знать, что Ты любишь и не отвергаешь меня! Ты видишь всю душу мою и всю тяжесть эту... Отчего она — я не знаю. Я не хочу больше, чтобы этот камень закрывал от меня Тебя. Вот Тебе моя жизнь — вся, до последней капельки... Возьми и делай с ней, что хочешь, только чтобы я перед Тобой была чиста, и сердце моё было светлым. Я не знаю, что будет дальше, но я так больше не могу... Господи, измени жизнь мою, измени меня... Пожалуйста!.. Я люблю Тебя... я верю Тебе...»
Где-то недалеко в кустах испуганно вспорхнула и всполошённо крикнула невидимая птица, потом снова всё смолкло. Авиталь разжала ладони, осторожно вытянулась на постели и выдохнула. Вокруг было темно и тихо, из других кущей не доносилось ни звука, и девушки рядом с ней спали. На неё тоже уже наплывал тягучий мягкий сон, и в первый раз за долгие месяцы душа её, засыпая, не металась в тревоге: где-то наверху, она чувствовала, Единым и Всемогущим молитва её была отвечена.
Глава 13. ОДИН ДЕНЬ
Она проснулась оттого, что ноги её, сколько она ни сжималась во сне клубочком, окоченели. Открыла глаза и сквозь вчерашнюю щёлку увидела клочок серого неба. В шалаше было сыро и очень холодно, но три подруги её ещё спали.
Авиталь поднялась, закуталась в покрывало и, осторожно ступая между разбросанными вещами и спящими, выбралась наружу.
По земле с реки клубами наползал такой туман, что два дальних шалаша не были видны вовсе. На востоке над холмами ещё висели тёмно-фиолетовые тучи, но утро за ними уже распускалась розовым светом, и кромки облаков зажглись и начали светиться. Холодный воздух казался тяжёлым от сырости; трава, кусты, деревья вволю пили влагу.
Авиталь огляделась и медленно пошла к реке. Умылась студёной водой, стоя на пошатывающемся камне, оступилась и замочила подол покрывала и сандалии. Побежала было скоренько к шалашу, но лечь на уже остывшую подстилку ей не хотелось; повернула к костру. Она собиралась посидеть там, но брёвна вокруг были мокрыми, к тому же около ещё дымившего кострища, завернувшись в овечьи шкуры, спали трое юношей. Под навесом, который вчера выровнял горбоносый парень, так и лежали мешки с едой, уже аккуратно переложенные, но присесть там тоже было нельзя. Авиталь, зябко кутаясь в не очень согревавшее покрывало, побрела дальше.
И вдруг из-за туч выпрыгнул упругий солнечный лучик и ловко побежал по холмам; за ним вдогонку второй, третий — целая ватага золотых собратьев; а скоро и мама-солнце, полная и румяная, откинув одеяло из мохнатых туч, томно выплыла из сна, щедро разливая по полям и холмам тепло, без которого оставила их на длинную осеннюю ночь.
Здравствуй, милое солнце, здравствуй, новый день, здравствуй, Господь! И Авиталь, раскинув руки, низко поклонилась теплу и свету. Затем она веселее пошла вперёд, а в голове уже запрыгали слова, укладываясь в строчки.
Тень в овраге спит колечком,
Зябко кутаясь в туман.
Туч лохматые овечки
Сонно бродят по холмам.
Дремлет бурая равнина,
Под росу подставив бок.
— Выйди, солнышко, к ленивым,
Разбуди-ка лежебок!
Солнце, где ты? С добрым утром!
Просыпайся, хватит спать!
— Не шуми. И солнцу трудно
Ледяным осенним утром
Покидать свою кровать.
Когда Авиталь, разрумянившаяся и радостная, вернулась к шатру, подружки уже просыпались.
Мимо сонно волочили ноги вчерашние безразличные юноши, смущённо оглядывали девушку и плелись дальше, не здороваясь.
Навстречу им от реки шёл Иоав с полотенцем на плече. Он, напротив, прямо смотрел ей в глаза, поздоровался и мимоходом добавил:
— Авиталь, Элам всю ночь не спал, всё бродил у твоего шалаша.
Авиталь смутилась и не нашлась что ответить, только кивнула и стала дальше развешивать покрывало.
Наверное потому Иоав и был здесь за старшего, что помнил всех в лицо и знал каждого по имени. Было приятно, что он запомнил, как её зовут, но неприятно, что он вмешивается в её с Эламом дела. И с чего бы Эламу вдруг переживать?
Утром прибирали вещи, давеча в темноте сброшенные в кучу, потом готовили еду.
Авиталь держалась Ицки и других девушек; Элам пробовал подсесть рядом, но при нём их шутки и болтовня сменялись неловким молчанием, и ему ничего не оставалось, как уйти к юношам.