— Не вредничай, Авиталь. Элам вон и так меня за это слово побить готов.
И она, снова поражаясь тому, как не только не провалилась от стыда сквозь землю, но вся запылала задором и вызовом, плавно встала, откинула рыжие пряди за спину, гибко нагнулась и протянула мех вставшему ей навстречу Захарии.
Незнакомец к вину не притронулся.
Под навесом продолжился говор; Авиталь повернулась к подругам. Ей говорили — она отвечала, с ней шутили — она смеялась, а горячая волна, затопившая её сердце, не только не спадала, но становилась штормовой.
«Что это такое? Что со мной вдруг происходит? Кто этот человек, который не знает и знать меня не хочет? И зачем мне так важно, так нужно, чтобы он заметил меня?»
И тут она вспомнила, где видела его раньше. Память без усилий вытащила из прошлого сцену в синагоге, где когда-то старый ребе пригласил незнакомца читать Тору.
С виду не произошло ничего необычного: пришёл человек, подсел к мужчинам, влился в их разговор... А внутри Авиталь бушевала буря. «Что бы ни случилось, ни за что не дам ему понять, что он... что он мне небезразличен», — призналась она себе и покраснела ещё гуще.
Ужин заканчивался, люди стали расходиться. Малка и Мариам принялись собирать недоеденное в корзины. Остались Иоав, новый гость и ещё несколько юношей.
Авиталь невольно взяла корзину и тоже стала собирать куски, хотя в этот вечер был их с Ицкой черёд отдыхать. «Пусть он не видит меня, пусть сидит спиной, пусть занят Иоавом... Но как же хочется, чтоб увидел, чтоб узнал, чтобы понял, что есть я!..»
***
Девчата разложили остатки еды по корзинам, завязали их полотенцами, собрали отходы, вместе отнесли их подальше от лагеря, а Иоав с незнакомцем и другими всё не расходились. Когда стемнело, и от реки потянуло холодом, поднялись и они.
Маттафия развёл костёр.
Элам проводил Авиталь с Ицкой к их шалашу, сбегал за верхней одеждой и вернулся. Трое пошли к огню.
Озябшая Ицка выбрала ближайшую к нему скамью и поманила к себе подругу. У Авиталь перехватило дыхание: чуть левее этой скамьи на земле, обняв колени, сидел новый гость. Иоав ходил рядом и ломал ветки; Маттафия подкладывал в костёр хворост; Захария невдалеке укладывал в стопку дрова.
Авиталь села как в дурмане. Слева крутилась Ицка, справа сгорбившись опустился Элам, а в двух шагах от неё сидел и вдумчиво глядел сквозь пламя человек, о котором странно томилась и желала знать её душа.
Она робко подняла ресницы и искоса посмотрела на высвеченный всполохами огня профиль. Тёмные волнистые волосы, высокий лоб, почти прямой нос и густая бровь над задумчивым оком. Волевой подбородок обрамляла недлинная борода, а под самой скулой на щеке была впадина, выдававшая возраст и тень какого-то едва уловимого страдания.
Мужчина сидел недвижно, ни единый мускул его тела не двигался, а с Авиталь происходили непонятные вещи: чем дольше она впивалась взглядом в это задумчивое лицо, тем сильнее щемило ей сердце и невозможнее казалось оторвать от него взгляд. Лицо не было красиво и не выражало никакого чувства — никого и ничего не искал его взгляд, — но от лица этого и от всей фигуры незнакомца исходила сила, которая и давила на неё, и страшно к себе притягивала.
Она вдруг поняла, кого напомнил ей на ипподроме Децимус — вот этого самого человека, которого увидела она полтора года назад в синагоге. Было сходство; было что-то общее в чертах лица, но Децимус производил впечатление уверенной в себе благородной силы, этот же мужчина не думал о себе вовсе; и вот это равнодушие к тому, как на него посмотрят окружающие, придавало всему облику его такую твёрдость, до которой Децимусу было далеко.
Маттафия закончил хлопоты у костра, сел на землю и заиграл знакомые переливы. Молодые голоса, подзадоренные выпитым за ужином вином, подхватили мелодию, и над костром понеслись полные жизни и радости звуки.
Авиталь любила эту песню и смело и сильно запела вместе со всеми. На звук её голоса незнакомец качнул головой, будто отгоняя видение, и посмотрел на неё. Она не видела поворота головы, но ощутила пристальный взгляд, и вновь её обдало жаром. Мужчина встал, подобрал с земли обломок ветки, закинул обратно выпавшие поленья и пересел на другую сторону костра напротив Авиталь.
У огня тем временем разгоралось оживление. Темнота, вино и безделье делали своё дело: на лицах бродили улыбки, глаза светились. Парни хорохорились перед девчатами; те или смущённо краснели, или, как Ицка, отвечали колкостями. Даже ребе со спутником посмеивались, оглаживая бороды. Пасхор ссыпал в огонь бобовую шелуху и нечаянно подпалил подол рубахи. Хохот пуще усилился, когда он, погасив руками пламя, всё ещё подпрыгивал, невольно выставляя напоказ тонкие волосатые ноги.