Только человек на земле возле костра сидел молча и глядел в огонь, не разделяя общего веселья.
Авиталь словно сошла с ума: она забыла, где она, кто с ней, что о ней подумают... Там, за костром, куда не смела она теперь взглянуть, были глаза, которые во что бы то ни стало должны её увидеть. Щёки её пылали; приоткрылись, часто дыша, пухлые алые губы; дерзким огнём горели полные напряжённого интереса глаза.
Иоав встал, призвал всех к тишине и представил кружку спутника ребе, Цви Идана. Тот, услышав своё имя, суетливо встал и, заискивающе улыбаясь, оглядел обращённые к нему лица.
— Дети мои, — Цви поднял согнутые в локтях руки и тут же их опустил, — сегодня третий день Суккота. Это один из трёх важнейших праздников нашего народа, и народ наш... и значение праздника этого для нашего народа велико.
Он волновался. Казалось, немолодой человек не молодёжи даёт наставление, а рассказывает урок старому раввину. Ребе спокойно слушал, вытянув ноги к костру. Цви сбивчиво продолжал:
— Если разобраться, вся наша жизнь в этом мире — это жизнь... это обитание в шалаше, покрытом листьями, которые сегодня зелены, а завтра увянут, — он снова поднял и опустил руки.
Видимо, это была не управляемая от волнения дурная привычка, но никого, кроме Авиталь, она не раздражала: все молча и внимательно смотрели на говорившего. Тот начал новую фразу и опять выкинул вверх руки; подбородок Авиталь взметнулся следом за ними. Поднявшийся в её душе неведомый трепет накалил все чувства: ей было жалко оратора за его нелепую суету и несуразные фразы, но ещё смешнее было, как он чуднo, по-деревянному поднимал и опускал перед собой руки.
«Как птица», — и она еле подавила смешок.
— Для этого оставляем мы свою тёплую мощную крепость и уходим в шаткое временное жилище... — продолжал тот, снова повторив свой неизменный жест.
Тут не выдержала Ицка; она исподлобья поглядела на говоруна и, наклонясь к Авиталь, пробурчала: «Свою мощную крепость... В башне он живёт, что-ли...»
Авиталь, вообразив крепость, солдат и рядом худосочного Цви в форме римского воина, едва успела прикрыть рукавом платья рот: наружу рвался хохот. Элам с удивлением покосился на неё. Тогда она пригнула его голову к своим губам и, трясясь от смеха и еле выговаривая шёпотом слова, на ухо пересказала ему Ицкину насмешку. Элам коротко улыбнулся, но потом снова стал серьёзно слушать.
Будто хмель ударил Авиталь в голову: ей чудился у костра не человек, а вообразившая себя птицей курица, хлопающая крыльями на заборе. Цви тем временем заторопил свой рассказ так, что руки заходили вверх-вниз не останавливаясь.
«Ещё немного — и взмоет под облака...» — и она беззвучно захохотала так, что слёзы выступили у неё на глаза. И стыдясь, и не владея больше этим хохотом, она спряталась за Элама и уткнулась лицом ему в спину.
Когда с трудом дыша, растрёпанная и красивая, она выглянула из-за плеча Элама, глаза её невольно скользнули на сидевшего напротив через костёр незнакомца и встретились с его глазами.
***
Он пристально смотрел на Авиталь, и в этом ледяном задумчивом взгляде на миг отразилась такая боль, что улыбка слетела с её губ. И укор, и мука, и ещё что-то... — она мгновенно узнала эти глаза, это выражение. Взгляд как бритвой полоснул ей сердце — так, что ей показалось: вот-вот из груди на платье хлынет кровь. Пристыжённая, она опустила ресницы.
Мужчина медленно отвёл взгляд, снова уставился в костёр и уже не сводил с него глаз, пока говорящий не закончил речь и сел на скамью.
Спели ещё; потом Иоав позвал говорить незнакомца.
Тот медленно поднялся и вышел на площадку перед костром. Все разом затихли. Ещё не сказал он ни слова, а внимание молодых и старых людей было приковано к нему так, что ни звука не было слышно, кроме треска веток в костре. Вот он, тот самый Коль Корэ, о котором говорил Иоав, и которого ждали весь день.
Авиталь вся трепетала. Но судя по взглядам, прикованным к нему, не на одну неё так действовало его присутствие. Он стоял ещё молча — высокий, но с ссутулившимися широкими плечами; синеглазый, но не красивый; одетый в очень ветхую одежу и сверху накинутую старую побуревшую шкуру какого-то животного. Наконец, он начал.