— Все вы здесь дети Авраамовы, соблюдаете Закон, поститесь и ходите в Храм, — он говорил, ясно выговаривая согласные и выбирая простые слова: это была манера оратора, привыкшего обращаться к толпе простолюдинов. В его нарочитом нежелании говорить громко читался отказ уверенного в своём слове человека искать всеобщей похвалы: тот, кто хочет слышать — смолчит и услышит, кто не хочет — ему отвечать своей совести.
— Отчего ж у вас, у детей Авраамовых, даже в Храме, даже после молитв, жертвоприношений и праздников души мечутся от беспокойства, стыда, страха и сомнений?
Авиталь во все глаза смотрела на одухотворённое лицо, освещённое огнём костра.
«Это он обо мне, о моей душе сейчас говорит. Это я ищу покой в Храме, в молитвах, и никак не могу найти его, и терзаюсь, и боюсь того, что будет», — проносилось у неё в голове.
— Отчего тянете вы руки к Богу и не чувствуете, что Он слышит вас? Молитесь всё больше, и не получаете ответов? Да Авраамовы ли вы дети? Не змеиное отродье? Не он ли, древний хитрый змей, внушил вам прятаться и бежать от будущего гнева? — он перевёл дыхание.
У костра стояла мёртвая тишина, все глаза впились в сосредоточенное, на миг опустившееся лицо. Он поднял голову.
— Отчего души ваши, как перекати-поле, то несутся к Богу, то откатываются от Него? Отчего нет в вас этих корней: зацепиться за Него, прирасти к Нему, Единому всеми силами?
«Корней, именно корней, как точно он сказал! У меня-то как раз и нет этих самых корней, которыми я приросла бы к Богу раз и навсегда...» Слёзы уже стояли у Авиталь в глазах, но она всё смотрела на человека у костра сквозь зыбкую полупрозрачную завесу. Он продолжал речь, и слышно было в каждом звуке и в каждой остановке, что он продумал, прожил и прострадал в ней каждое слово.
— Всякое дерево, не приносящее плод, срубают и бросают в огонь. Принесите Богу достойные плоды покаяния и не думайте больше говорить в себе: у нас отец Авраам. Верно говорю: вот из этих камней, — он поднял с земли камень, — Бог может сделать детей Аврааму.
Последних слов Авиталь почти не слышала. Слёзы покатились у неё из глаз, потом хлынули так, что и костёр, и люди слились в одно оранжево-мутное пятно: совесть нестерпимо жёг стыд; сердце рвалось от раскаяния.
Вспомнился вдруг ипподром, весь его мерзостный дух и пошлая тайная жизнь.
Вспомнились все «развлечения», которые больше года грязными щупальцами утягивали её от Бога и Храма: бешеные драки псов, дикие пляски чёрных рабов в харчевнях. Безделье, гнусность, пустота... и это всё нравилось ей!
Вспомнилась Хатифа, которая разрывалась между страдающим отцом и приготовлениями к свадьбе, и её, Авиталь, полное равнодушие к этому грузу сироты-сестры. Элам... Сколько он, в самом деле, сделал для неё, а она только злилась и требовала от него сватовства и подарков, сама же ни разу не подарила и простого безраздельного внимания. Вспомнилась вся грубость к родителям, если они просили присмотреть за младшими братьями... Вина! — вина перед самим Богом тяжёлым камнем лежала на её душе.
— Что же нам делать? — выкрикнул кто-то.
— То, о чём говорил Исайя: «Омойтесь, очиститесь; удалите злые деяния ваши от очей Моих; перестаньте делать зло; научитесь делать добро, ищите правды, спасайте угнетенного, защищайте сироту, вступайтесь за вдову...»
Он ещё что-то хотел добавить, но взгляд его в этот момент упал на Авиталь, поднявшую на него с мокрого, распухшего от слёз лица заплаканные глаза, полные муки, раскаяния и надежды. И снова пересеклись их взоры, и он, она почувствовала, как бы удивился и смутился её слезам, вызванным его словами.
В миг — внезапный, прекрасный и страшный — две души, глядевшие человеческими глазами, узнали и поняли друг друга.
Всё, что он говорил дальше, Авиталь уже не слышала. Она опустила голову, сотрясаемая беззвучными рыданиями, и не вытирала с лица бежавших по нему ручейков. «Прости меня, Господи!» — взывала её душа к Тому, Кто всё видел и слышал. И за слёзы свои, которые увидел этот сильный бесстрашный человек, ей не было стыдно ни перед ним, ни перед Богом.
***
Как они с Ицкой добрались до шалаша, она потом почти не помнила. Припоминала только, что ещё некоторое время продолжался костёр, что после проповеди Коль Корэ все встали, что многие плакали, а старый ребе молился громко и искренне...
Авиталь очнулась на постели. Девушки молча лежали на своих местах, и в этот вечер в шалаше их было тихо.
Лишь вчерашняя звёздочка светила через ту же щёлку над головой, а Авиталь всё плакала благодарными слезами и душой обращалась к Господу. Только сейчас вместо «Прости меня!» сердце её твердило: «Спасибо, Боже, я люблю Тебя!». Она знала, что была прощена Им, и что завтра начнётся новая жизнь, исполненная Его благодати.