— Ави, я попрощаться. Мы с Титусом... Он там, на улице... В Ригию, к его матери.
Авиталь сразу проснулась и дико уставилась на подругу.
— Ицка... Ты с ума сошла? А папа? А... замуж?
Ицка потупилась; Авиталь оторопело замотала головой:
— В Ригию! К какой-то неизвестной тётке...
Ицка молча подняла глаза. Авиталь осеклась, села в постели, быстро заговорила:
— Зачем ночью? Когда твоему Титусу нужно ехать? Ицка! Уговори отца, чтобы позволил вам пожениться... Если Титус сам к нему придёт, может...
Ицка закусила губу, едва слышно выговорила:
— Поздно уже с этим...
Авиталь не сразу поняла, но когда поняла, отпрянула и прижала ко рту ладонь. Ей стало страшно: Ицка, маленькая Ицка, которая даже младше её, Авиталь, и уже...
Ей вдруг вспомнилась картина из детства: пыльная улица, по ней несколько мужчин в тёмном волочат за локти женщину, простоволосую, в слезах; женщина не сопротивляется, но руки мучителей остервенело рвут её в разные стороны; ей больно и от них, и от чего-то ещё, а из искривившегося рта вырывается горловой стон обречённого отчаяния. Хана поспешила тогда прикрыть глаза Авиталь ладонью и скорее увести прочь, но Авиталь всё запомнила.
Теперь ей представилось, как Ицку, черноглазого полуребёнка Ицку, тащат на судилище фарисеи в тёмных одеждах, и у неё, как у той женщины, подкашиваются ноги, и со всех сторон слышно одно тяжкое слово: блуд...
В Авиталь заклокотала ярость. Не Ицку, а Тову, бездушное подобие женщины с бескровными губами на каменном лице захотелось ей представить в руках ожесточённых судей; чтобы заламывали ей в злобном бешенстве руки, волочили по земле, чтобы умоляла она о пощаде...
Авиталь сжала челюсти, зажмурилась. Нет, не выходило: Това, прямая, сухая, с ровным взглядом бесцветных глаз как статуя стояла посреди фарисеев, и они все почтительно расступались и почти кланялись ей... А над Ицкой, переступившей роковое «нельзя», будто бы поднимаются неизбежным приговором руки законников, и каждая рука сжимает камень...
Авиталь разрыдалась, Ицка бросилась ей на шею; долго лились в эту ночь горькие слёзы.
— Ицка... У тебя... У вас... Ребёночек будет? — вспомнив сон, спросила Авиталь.
Ицка сквозь слёзы глянула по-детски простодушно.
— Ещё не знаю, но мне кажется, что да... — Лицо её просветлело, она обняла подругу и горячо зашептала: — Вот и всё, Ави... Малышей жалко, Това их без меня совсем задавит... Ты приходи к ним, ладно? Папе... потом ему скажи, не сейчас... Не суди меня, Ави, вспоминай иногда...
Заплаканные, обе вышли на тёмную улицу, прошли до угла. С пригашенным фонарём к ним вышел Титус, кивнул Авиталь, бережно оправил на голове Ицки платок.
— Авиталь, скажи Эламу, что деньги отдаст Луций, не Децимус.
— Почему?
— Децимуса три дня назад послали в Кесарию.
Авиталь кивнула: хорошо. Землистое лицо солдата не вызвало в ней отвращения; было в нём что-то надёжное, может Ицка и не совсем пропала...
В последний раз обнялись подруги, и по пустой ночной улочке заспешили вслед своей судьбе мужчина и женщина. Они уже скрылись за углом, когда Авиталь опомнилась, бросилась вслед, нагнала и напряжённо вглядываясь в глаза обернувшейся Ицки спросила:
— Ицка, тот Коль Корэ, что пришёл к нам на Иордан... Он вернулся со всеми?
— Не знаю, Ави, не видела... Счастья тебе...
— Счастья вам, и... — Авиталь запнулась, но всё же выговорила, что хотела, — и да благословит вас Господь.
***
Слёзы не текли из глаз Авиталь оставшейся ночью: слёз больше не было. Мучительнее предыдущего терзало душу её новое горе. По непроторенной дороге уходила в неизвестность Ицка под руку с римским солдатом, уходила из-под родительского крова, от того незыблемо-вековечного, что жило в сердцах и памяти Божьего народа, от светлой истины, вспыхнувшей в сердце Авиталь; уходила, может быть, и от Бога... И вслед Ицке улетали в неизбежность разноцветные бабочки беззаботной юности.
Глава 16. ДЕЛА ЖИТЕЙСКИЕ
После тяжёлой ночи настало беспокойное утро. До рассвета не сомкнула Авиталь глаз; сначала не могла заснуть, потом решила не спать вовсе: к утренней жертве идти с семьёй в Храм. Когда же в бледном свете зари отяжелевшие веки всё-таки стали смежаться, из забытья вывел её тихий стон. Хныкал Гершом. Он под утро перебрался в дом и теперь свернулся на постели в комок и поскуливал. Авиталь встала к брату; у малыша тоже был жар.
Она разбудила мать. Вместе они натёрли ребёнка уксусом, напоили травами с мёдом и закутали в одеяла, отгоняя любопытного Дани. Тот лез к брату сочувственно обниматься и требовал, чтобы ему тоже дали лекарство. Пока возились со старшим, младший, горя желанием помочь, залез в кухонные ножи и порезался. Кинулись перевязывать его. Проснулся отец.