«Скорее, скорее в Храм, там вот-вот всё начнётся. С детьми останется мама, а мы с папой — туда...»
Хана озабоченно оглядела тёмные круги под глазами дочери, нехотя уступила. Но только Шамай привёл себя в порядок, в дверь постучали. Это был отец Ицки.
Авиталь такого ужаса не ожидала: убитый горем исхудалый немолодой мужчина прямо с порога рухнул перед ней на колени и умолял сказать, где его дочь. Почему он решил, что Авиталь знает, что с Ицкой, было непонятно: о ночном побеге не знал никто, кроме неё, а она никому не проговорилась. Может, как радость притупляет проницательность, так горе обостряет его?
Шамай кинулся подымать его с колен, а в комнату тем временем вошла Това. «Соблаговолила», — с ненавистью подумала Авиталь и поскорее отвела взгляд. Хана принесла воды, попробовала объяснить про болезнь Авиталь, про то, что дочь вернулась раньше всех и об Ицке не знает, но страдалец ничего не слышал.
Авиталь вжималась в стену, губы её дрожали, сердце разрывалось от жалости. «Сказать или не сказать? Нет, сейчас нельзя... Ицка наказала: потом. Сейчас это его доканает, а мачеха, чего доброго, пойдёт прямо к старейшинам», — смятённо думала она и чувствовала, как её недоверчиво сверлят из угла бесцветные глаза Товы. «Только бы не стали расспрашивать подробнее...»
Но отцу Ицки было не до расспросов: он весь смешался, никого не слушал и не понимал, что говорит сам. Това же пристально глядела, и, казалось, до последней мелочи прочла в лице силящейся не выдать себя Авиталь ночное происшествие.
Прошло больше часа, прежде чем незваные гости покинули наконец дом.
Подавленные, опустились на скамью Шамай и Хана. Авиталь, предчувствуя неизбежные вопросы о походе к Иордану, неслышно стала рядом. Но от расспросов её спасло непредвиденное: стены и потолок вдруг закачались, закружились, помутнели, а по затылку со всей силы ударил её кто-то каменным молотком.
Очнулась она на полу, под склонёнными в тревоге лицами родителей.
— Да что это такое! — восклицала Хана, — то жар, то обморок! Никуда больше не пущу, ни в какие походы!
Авиталь приподнялась и начала было успокаивать мать, уверяя, что с ней всё в порядке, но взгляд Шамая заставил её замолчать на полуслове. Такого взгляда у отца — пронзительно-испытующего и сурового — она не видела ни разу. Его сильно смутил вдруг этот обморок; он хорошо помнил, отчего падала в обморок Хана трижды в жизни. Да не думает ли отец, что...
Авиталь вспыхнула, но что сказать, не нашлась: не было вопроса, не оправдываться же впустую. Она стала подниматься с пола, а из комнаты в это время жалобно заплакал Гершом. Хана выпрямилась, сверкнула на Шамая гневными глазами:
— Лекаря бы! — и бросилась к сыну.
Бледная, Авиталь прижалась к стене.
— Папа, мы пойдём на праздник?
Шамай посмотрел долгим взглядом сквозь дочь, потом на неё:
— Ложись в постель, Авиталь, — и вышел из комнаты.
***
Всё то же пятно света на стене, постель, мёртвая тишина и мысли, мысли, мысли... Как медленно тянется день. Тихо-тихо на улице: все ушли на праздник.
Вот тянется людской поток к источнику Шилоах. Впереди в белом — так что на них больно смотреть — идут священники, передний несёт старинный золотой кувшин, воду из него потом перельют в храмовую чашу. За священниками строем шагают левиты, эти трубят в шафары и трубы. А следом спешит народ с уже подвядшими веточками праздничных растений арбаа миним.
Ветер нагоняет голод: откуда бы ни подул, он разносит запах жареных лепёшек, баранины, сладостей. Повсюду музыка, и через каждые десять шагов музыка меняется: то веселыми переливами смеётся рожок, то томно и мягко поёт лира, то гулко звенят тимпаны.
Кувшин под восклицания толпы наполняют водой из источника, и шествие возвращается в Храм через Водные ворота: их открывают служители только в семь дней Суккотa.
Теснится и шумит толпа, но вот все притихают: закончено жертвоприношение животных, и священник воздевает к небу руки с серебряными чашами воды и вина. Вступает хор левитов, и под их громогласное пение служитель творит возлияние. Дважды псалом прерывается гулким призывом труб, и тогда преклоняют колени и падают ниц все люди во дворе Храма. У Авиталь всегда при этом на глаза наворачивались слёзы счастья: такая толпа, и все как один склоняются перед Всевышним, и славят Его, и поют Ему, Единому, маленькие слабосильные букашки...