Яркий прямоугольник на стене вдруг померк: на солнце наплыла туча. Комната помрачнела, насупилась; серую тишину можно потрогать рукой. Потихоньку наползла на её мир и душу осень — лучше бы ворвалась бурей...
Все, все там, в Храме, а Авиталь здесь одна, в пустой комнате, с ноющей пустотой в душе. Уже дважды получилось «нет»: там, у костра, и теперь вот в последний день праздника. Неужели и в самом деле «нет»? Зачем же тогда так горько плачет о Коль Корэ сердце? Разве вот такое оно — безответное чувство?
Как слепые котята в закутке, тычутся по сторонам мысли, отыскивая мать — надежду. Только бы найти, прильнуть к ней всеми силами... Как и где встретиться с Корэ? Думай, Авиталь, думай. Вот она, зацепка! Когда-то Корэ пришёл к ним в синагогу, там они и встретились глазами в первый раз. Получается, он знает, где найти её — конечно же, в синагоге! Значит, если он захочет...
«Господи! Попрошу Тебя в последний раз: если только воля Твоя, если только это угодно Тебе, пошли его через субботу в наш молитвенный дом. Если это сбудется — это судьба. А нет... — а нет, приму как должное. Да будет так, мой Боженька! Аминь.»
Разве можно ставить Богу условие... Но как хочется верить в выдуманный собой уговор!
***
Хана, пересчитав семейные запасы и убедившись, что к весне, если достаток не увеличится, семья может пойти по миру, после праздника принялась за дело. На базаре через знакомую сблизилась с владелицей лавки женской одежды, деловитой госпожой, у которой покупали знатные еврейки, гречанки и римлянки. Хана, переламывая внутреннюю неприязнь к заносчивой богачке, принесла показать свою вышивку и самое нарядное платье Авиталь, сшитое в честь Хатифиной свадьбы.
Та всё внимательно осмотрела и ощупала, не похвалила, но согласилась принять у Ханы два-три платья на пробу для продажи. Денег на ткань и нитки не дала, но установила срок и условие: неделю на шитьё, а оплата только после того, когда (и если) товар продастся. Хана поначалу было приуныла: ловкая ухватка у купчихи; потом осердилась на себя, что без причины оробела и не выторговала условия получше. Но что делать — того, что Шамай собрал с поля, вряд ли хватит и до половины зимы, а заказов на переписку книг стало мало и их больше не предвиделось.
О беде Авиталь мать знала так: дочь обворожил речами какой-то голодранец Коль Корэ, не красавец и вообще невесть кто, и из-за него у Авиталь с Эламом ссора. Хана, когда слушала беспорядочный рассказ о походе к Иордану, про себя досадливо отметила: «Так и надо этому мямле Эламу, может теперь возьмётся за ум и посватается, как полагается», но вслух не сказала. Она старательно выслушала Авиталь, приласкала, успокоила, попыталась представить «ангела» Корэ — не вышло: босяк-бродяга, и не больше; хуже того — может, он из ессеев, а от них тем более держаться надо подальше, недаром в народе говорят, что те хоть и праведники, но не в себе...
Но долго сочувствовать Хана не умела и не хотела — любовь любовью, а есть зимой будет нечего. Поэтому она бегло пересказала мужу историю с суровым отшельником, в которого ни с того ни с сего вздумала влюбиться дочь, а потом, уже обстоятельно, выложила ему свои планы по шитью для богатой коммерсантки. Шамай на рассказ об Авиталь насупился и смолчал; на второе откликнулся скупым «ну что ж, попробуй», отвёл виноватые глаза в сторону, тем выразив не одобрение, но согласие.
Хана скоренько наскребла деньги — подзаняла у соседей — и на другой же день после разговора с богачкой пошла по лавкам закупать материал для работы. Авиталь, исхудавшую, бледную и зачем-то часто стоящую на коленях у постели, она прихватила с собой: девке надо развеяться, а ей и совет, и помощь.
Закупились в день. С утра прочесали все ряды в поисках хорошего и не слишком дорогого, присматривались, приценивались; вернее, всё это делала Хана, Авиталь просто плелась следом; ей было тоскливо и всё равно, какой цвет лучше к красному, как будет драпироваться вот это, пустить кайму ту или другую, и сколько всё это вместе будет стоить. Потом Хана торговалась и рядилась, а Авиталь волокла за ней постепенно наполняющуюся корзину. По базару она ходила как лунатик и только раз очнулась от своей отрешённости.
Было это так. Сама не зная как и почему, она очутилась в рядах со свитками, причём Ханы рядом не было, а был какой-то невысокий крепкий старик с лицом, испещрённым мелкими морщинам. Он узловатыми пальцами разворачивал свитки, бегло осматривал, горестно вздыхал и брезгливо возвращал их на место.