Перед дверью ей стало не по себе. В доме этом она бывала нечасто. Давным-давно Элам «случайно» привёл её сюда на семейный праздник; как на углях сидела она за столом, смущённая, под зоркими взглядами матери и тёток Элама. Другой раз в доме не было никого, и они бегали по пустым комнатам в догонялки, пока Элам не поймал и почти поцеловал её в губы, но она увернулась. Вот, пожалуй, и все воспоминания о его жилье. Неуютный дом...
Дверь отворила Шошана, вежливо поздоровалась и сразу ушла звать сына. «Тут умереть впору, а она с вежливостью», — угрюмо подумала Авиталь, но мысленно поблагодарила, что Шошана всё поняла и избавила её от нужды объясняться.
Вышел Элам. Авиталь в изумлении смотрела и не узнавала: это был не её Элам, так он изменился в три недели: исхудал, отпустил бороду, причёсан по-новому. Он и не взглянул на гостью, только сухо бросил «идём» и пошёл по улице. Ей ничего не оставалось, как идти следом.
Куда? Неужели к дому Элиава? Нет, к нему другой дорогой. Куда же? Шли долго, пока не вышли на незнакомый пустырь. Авиталь растерянно огляделась: дикий кустарник с трёх сторон, полуразвалившийся забор с четвёртой. Было сыро и пасмурно, но дрожала она не от холода.
Элам повернулся к ней и, не глядя в глаза, скрестил на груди руки. Стало ясно, что говорить он не будет: есть что сказать — говори, выслушаю, спрашивать — спрашивай, отвечу коротко, а большего не жди.
Авиталь с ужасом вглядывалась ему в лицо и не знала, как начать. Она впервые заметила, что один его глаз слегка косит, а на шее у него с левой стороны родинка. Никогда раньше она этого не видела; посторонний перед ней стоял человек, закованный, как в латы, во враждебную отчуждённость.
— Ты не приходил... — бестолково начала она, чтобы хоть как-то начать; голос не слушался, срывался.
Элам не шевельнулся, только прямо и холодно смотрел мимо.
— Элам! — Авиталь шагнула к нему и растерянно развела руками. — Элам!..
«Сон какой-то кошмарный... Всё это не со мной происходит. И не Элам рядом. Надо подойти, положить ладони ему на плечи, взглянуть в глаза, и всё вернётся назад. Будет опять влюблённый покорный Элам, будет как раньше, будет даже лучше...»
Она подошла к нему вплотную; он не двинулся. Авиталь подняла было руки, но они бессильно упали плетьми. В отчаянии она воскликнула:
— Как ты холоден!
— «Время обнимать и время уклоняться от объятий», — глухо ответил Элам из Экклезиаста.
Авиталь, уже не сдерживая рыдания, спросила напрямик:
— Неужели это правда... Ты... ты посватался к другой?
— Да, посватался! — выкрикнул он и расцепил руки. Его вдруг как прорвало. — Да, посватался! Всё кончено у нас с тобой, и разговор этот — последний. Посватался! А знаешь почему? Потому что с ней мне хорошо. Мне легко с ней. Я для неё — не так, первый попавшийся более-менее подходящий малый, за которого можно бы и замуж. Не кукла, с которой можно поиграть, когда хочется, и швырнуть в угол, когда надоест. Она спрашивает меня о моих делах и слушает, и слушать готова часами. Она не спорит, не прекословит, не доказывает... Она рада тому, что я рядом! Она смотрит мне в глаза, и в её лице я читаю любовь и покорность. Посватался! Мне хорошо с ней так, как никогда не было с тобой!
Последние слова он, задыхаясь от злобы, выкрикнул ей в лицо.
Авиталь остолбенело слушала, а перед глазами было другое.
Когда-то водил её Элам на кулачный бой. Низкий потолок, красноватые чадящие светильники, лоснящиеся потные тела бойцов... Громадный молодой негр пытается нанести удар противнику. Одноглазый грек, бывалый боец, легко и не без издёвки уворачивается: огромные чёрные кулаки негра месят воздух. Насмешки зевак доводят его до исступления; ещё один бессмысленный скачок, налитые кровью глаза выкатываются из орбит, и негр с бешеным рёвом бросается на судью. Его окружают, окатывают водой, оттаскивают в сторону...
Элам был сейчас этим безрассудным негром. Авиталь молчала, а он в порыве причинить ей боль бесился всё сильнее. Но он только думал, что не может ударить: уж его-то удары попадали как раз туда, куда он метил. Авиталь казалось, что слова его, как кулаки у тех бойцов, тоже обмотаны кожаными ремнями, только в каждый ремень вбиты ещё острые металлические шипы, и бьют они в самое живое.
— Больше не приходи ко мне! Никогда! — бессмысленно выпалил Элам; голос его сорвался, и он остановился.
Потухшими глазами смотрела она ему в глаза; ничего не сказала — что тут можно сказать? — развернулась и опустив плечи побрела прочь.