Там, в подземелье, где ради денег для чужой забавы мутузят друг друга мужчины, даже самый безбожный бой свершается по непостижимым женскому уму диким каким-то правилам; там выходят на площадку отчасти равные друг другу бойцы и знают, на что идут. Здесь же... «Разве на бой вышел ты со мной, Элам? Разве нарочно наносила я тебе раны, что ты так жестоко мне их вернул?»
Эта и много других дум пронеслись в опущенной её голове, пока она, надломленная и опустошённая, добрела до дома.
«А ведь правду он сказал и о «первом попавшемся», и о кукле... Как точно он выразился! Он давно подозревал, давно чувствовал — и никакое моё фальшивое «люблю» не замазало истину... Да только могла ли я предсказать тогда, у вязов, что всё вот так горько обернётся?
И всё же странно: я всегда знала, что не люблю его, но так и не смогла обмануть, когда встретила Корэ. А он клялся и божился, что любит, а так скоро предал... Чем же измеряется тогда любовь? Может, любить по-настоящему умеет тот, в ком больше благородства, а не тот, кто из ревности готов убить. Что же есть тогда на земле этой любовь?..
Где-то я уже слышала это: дать сдачи так сильно, что потом пожалеешь... Пожалеет ли Элам? Элам, эх Элам, разве ты не знаешь, что почти всегда наступает завтра... Не станет ли тебе самому горько от того, как в ответ на боль больно ты отомстил?..»
***
Понурая, она бесшумно вошла в дом. Ханы не было. Шамай, хмурый и подавленный, одиноко сидел в кухне и не сказал дочери ни слова. Вскоре вернулась и мать.
— Правда всё! Ходила к Саре, та мне с порога так и выдала в лицо: знаю, зачем идёшь, и знаю, как всё было. Посватался. К Батшибе. Он пришёл к ней было раз-другой, пока не застал их на дворе её отец. Этот-то сразу взял быка за рога: или сватайся, или не ходи. Элам и посватался. — Хана перевела дух; лицо её пылало гневом.
Авиталь не могла уже больше этого переносить. Она зажала уши руками, вбежала в свою комнату и бросилась на постель.
— Вот как люди делают! Не то, что ты! — налетела Хана на мужа, но в голосе её слышался уже не гнев, а плач.
Шамай вскочил на ноги и дал неожиданный отпор:
— Ты меня винишь? А ты дочь свою спроси, почему Элам не к ней посватался! И ещё спроси, почему она в обмороки падает!
— На что ты намекаешь?
— Ты у неё, у неё спроси!
— Позор! Позор-то какой! Все, все ведь знают, что она ему невестой была! Что люди скажут!.. А он-то, он-то хорош! Больше года морочить девчонке голову и бросить вот так! Позор!..
Авиталь зажмурилась, зарылась под подушку, сдавила её руками: слышать всё это было сверх сил. Родители бранились, а ей уже не было ни до чего дела. Не нож и даже не тысяча ножей вонзались в сердце, не молоток и не кожаные ремни с шипами колотили по нему в неистовой злобе: что-то огромное и зверски сильное убивало душу.
«Господи!.. Зачем же теперь жить?»
***
Ночь. Равнодушная, безмолвная: ни звука ни в доме, ни на улице. Авиталь спит: тяжёлыми веками укрыты глаза, расслаблено тело.
Вдруг она чувствует странный всплеск бодрости в голове. Это не полное пробуждение, а зыбкий промежуток между сном и явью. Тьма обволакивает её мягким тёплым покрывалом и медленно, по глотку, всасывает вниз. Авиталь вдыхает и как бы выплывает на мгновение из тьмы.
Но вдохи с каждым разом поверхностней, зыбче, а выдохи протяжнее, глубже. Выдох... — она плавно опускается во мрак; только там — безбрежное забвение, бесконечная тишина. Наверху, куда всё реже вдохами поднимается Авиталь — безудержная боль, тяжёлое страдание. Ещё один выдох, дольше предыдущих... После него будет последний, и с ним закончится жизнь Авиталь, она опустится безвозвратно в вечный покой, в тёплый вязкий мрак...
«Это самоубийство», — слышит она вдруг откуда-то сверху и леденеет от страха. Тьма, объявшая её, внезапно становится холодной и жуткой, начинает стремительно вращаться, и чёрная чудовищная воронка с силой всасывает её в себя. Ни вздохнуть, ни крикнуть, ни повернуться...
И тут неведомая сила вырывает её из этого ужаса: адская бездна вихрем несётся вниз и исчезает под ногами. Авиталь, обессилевшую, лёгкую, уносит прочь, словно кто-то светлый поднял её и на могучих золотых крыльях вынес из дьявольской трясины смерти.
Авиталь жадно глотнула воздуха, села на постели. Стала вдыхать ещё и ещё и никак не могла отдышаться. Прижала руку к груди: сердце билось неутолимо и сильно. И вокруг, невидимый, но ощутимый, будто бы сиял ещё небесный золотой свет, освободивший её из мрака.
«Кто-то сильный и чистый помолился за меня сейчас Богу... Неужели... Корэ?»