Глава 18. ГОЛОВА ИМПЕРАТОРА
Утром на площади у крепости Антония собирались люди. С базара туда спешили ещё ничего не успевшие приобрести покупатели. Торговцы запирали лавки и тоже торопились к башне. По улочкам к месту плелись сонные горожане. Повсюду сновали всезнающие мальчишки; спозаранку они разносили по городу и его окраинам неслыханную весть:
— Римляне ночью внесли в город голову императора!
Авиталь с корзиной подходила к рынку; мимо неё тоже промчался мальчуган, выкрикивая загадочные слова. Она остановилась и стала вглядываться: лавочники, рыбники, суконщики с корзинами, мешками и тюками торопились покинуть рынок, закинуть домой непроданный товар и тоже поспеть на невиданное зрелище.
Авиталь, ёжась от сырого холода, скрестила на груди руки и тоже подалась туда, куда тянулся людской поток.
Стал накрапывать дождь. Ненастье вторую неделю висело над Иерусалимом: начиналась пасмурная зима.
Сегодня впервые после прощального разговора с Эламом Авиталь решилась выйти из дому. Дни эти, тягостные и мучительные, тянулись бесконечной пыткой, словно кто-то полосами, медленно сдирал с неё кожу. Два дня она ничего не ела — не могла заставить себя проглотить ни кусочка, и этим ненамеренно довела мать почти до припадка.
Отец как-то сразу осунулся и постарел, а в ответ на один из его горьких пристальных взглядов Авиталь не выдержала, подошла и выложила напрямик:
— Не смотри так, папа. Ничего плохого... ничего с Эламом не было, и вообще ни с кем. Он только однажды поцеловал, но я тогда сама не своя была, когда умер дядя...
Шамай покраснел и отвернулся; признание это хоть и развеяло омерзительные ему самому подозрения, большого облегчения не принесло. Всё одно: дочь оставлена женихом — то же, что опорочена — и все об этом знают. «Может, уехать ей пока к твоим в деревню», — предложил он жене наедине, но Хана взорвалась: тогда соседи уж точно подумают неладное. Отец замолчал и совсем ушёл в себя; Авиталь сначала сделалось горько и обидно от его недоверия, потом — всё равно. С отцом она в последнее время и так была не близка, теперь пропасть отчуждения между ними стала шире.
Хана, напротив, ругала Элама за вероломство на чём свет стоит и заклинала Авиталь не подавать вида, что ей плохо.
— Не вздумай ходить как в воду опущенная! Чего ты ничего не ешь? И так вон одни глаза остались! Хочешь, чтобы все видели, как ты из-за него убиваешься? Чтобы совсем смеяться стали? Вот ведь подлец какой!.. — и в сотый раз чихвостила Элама.
Авиталь не перечила, а про себя не соглашалась. «Что ж, плясать теперь, чтобы кто-то там чего-нибудь не подумал? Натягивать на лицо фальшивую беззаботность — ради кого? Какое мне — и вам — дело, кто и что подумает?» Вслух же она сказала только:
— Не из-за него, а из-за себя. Его я теперь больше не уважаю, вот и всё.
Тяжкие это были дни...
***
На площади собралась уже внушительная толпа, но стояли многие безмолвно и просто глядели. Авиталь подошла ближе и хотела было спросить кого-нибудь, зачем сходка и что это за голова императора, которую ночью внесли в Иерусалим римляне, как сама увидела, в чём дело.
По обе стороны башни высились римские знамёна: древки с острыми наконечниками и несколькими большими металлическими дисками под ними. Их было много; на некоторых, среди венков и когтистых двуглавых орлов была выбита в анфас голова римского императора Тиберия. Кроме этих, в сумрачном свете поблескивало на толстом шесте огромное имаго: обьёмный металлический портрет того же Тиберия. Это, видимо, и была та самая «голова императора», о которой кричали спозаранку мальчишки.
«Не делай себе кумира и никакого изображения...» — тут же проплыло у Авиталь в мозгу. Эта же мысль — начало великой заповеди Торы — носилась и в головах мокнущих под дождём горожан, но как отозваться на бесстыжее надругательство над священным заветом, никто из иудеев ещё не знал: напротив пополняющейся толпы строем стояли римляне.
По приказу Пилата четыре когорты солдат прибыли ночью из Кесарии. Под утро большинство разошлись по квартирам, но около знамён с Тиберием сразу стали собираться люди, и часть легионеров командиры оставили на площади, на случай беспорядков.
Сзади подходили и подходили новые люди, и вскоре Авиталь была уже в середине. Вдруг взгляд её поймал знакомое лицо: в двух шагах слева стоял широкоплечий атлет с огромным горбатым носом под мохнатыми бровями. У Авиталь замерло сердце: «Однолюб с Иордана! Он тоже был там, где...», и невольно облик его слился в её воображении с болезненным и прекрасным воспоминанием о Коль Корэ.