Авиталь бессознательно придвинулась к молодому человеку ближе. Как ни старалась она поначалу отгонять думы о суровом синеглазом ангеле, память и сердце слушались неохотно. А после помолвки Элама странная надежда снова вспыхнула в её душе.
Теперь её охватило волнение: «Может, этот парень что-нибудь о нём знает...»
В передних рядах тем временем произошло оживление. Вперёд к римлянам вышли несколько пожилых человек, трое были в одеждах фарисеев и два священника.
Однолюб, раздвигая людей как занавески, подался вперёд. «Наверное, хочет быть наготове рядом, если вдруг начнётся стычка с римлянами», — решила Авиталь, окидывая взглядом бугры мускулов. Она как хвостик увязалась следом. Силач остановился в переднем ряду и врос там в землю, как дуб. Авиталь осторожно выглянула из-за его спины; видно было всё: и лица римлян, и — отчётливо — Тиберий на знамёнах.
Из кучки старейшин, в это время совещавшихся, один сделал шаг вперёд и, слегка поклонившись в сторону римлян, обратился к ним с речью:
— Доблестные воины нашего досточтимого императора, о котором дважды в день приносятся в Храме нашем жертвоприношения и молитвы Предвечному! Мы, жители Иерусалима, высоко почитаем славного императора и его самоотверженных ратников, да хранит Всемогущий его и ваши жизни!
«Всё-то нашим приходится льстить и подлизываться, — горько усмехнулась про себя Авиталь. — А, впрочем, как ещё? Вон их сколько, римлян, и все с оружием, а наши... — она огляделась. — Даже женщины с младенцами сюда пришли. Вояки... Если бы побольше таких силачей, как этот носатый... В чём-то и прав был Элам...»
— Но как бы далеко ни простиралось наше уважение к великому императору, — продолжал фарисей, — наша верность Всевышнему и Его Завету не позволяет нам в угоду человеку нарушить священную заповедь. Наш закон возбраняет нам ставить где бы то ни было любые изображения, будь то даже портрет славного правителя. Посему мы настоятельно просим вас вынести из города сии знаки и тем самым предотвратить не только народное возмущение, но и угодить этим благородным поступком Всемилостивому.
Фарисей умолк, по толпе прокатился одобрительный рокот. Скоро люди смолкли, и взгляды снова обратились в сторону римлян. У тех речь еврея не вызвала никакого движения. Как стояли они с невозмутимыми каменными лицами, так и остались стоять.
«Дисциплина», — вспомнилось Авиталь Эламово слово, и стало противно. В её толпе на лицах были и тревога, и согласие со сказанным, и решимость не уступать. А у римлян — ничего; не лица, а глиняные доски без письмён, без знаков.
Тут Авиталь заметила Децимуса. Он стоял во главе левого строя солдат, а на голове у него был не тот шлем, который помнила Авиталь, а новый, серебряный, с поперечным гребнем.
«Децимуса повысили в звании! Он теперь уже не десятник, а сотник. И смешные же у них всё-таки знаки — как распушенный павлиний хвост на голове. Интересно, Саломея знает? Вряд ли... Ирод после того бунта на ипподроме сразу убрался в Галилею, Иродиада с дочкой, конечно, тоже. А Децимуса, верно, за этим и посылали в Кесарию — принять командование центурией».
Вперёд со стороны римлян выступил старший центурион, поднял руку.
— Наше почтение и вам, старейшины Иерусалима. Просьба ваша нами услышана и понята, но исполнить её зависит не от нас, воинов, зависимых от высшего начальства. Мы подчиняемся претору Иудеи Пилату, который сейчас пребывает в Кесарии. Посему, хотя мы убедительно советуем вам подчиниться приказу прокуратора, если вы находите его действия противными вашим законам, вам нужно обращаться с претензиями к нему лично, а не к нам, всего лишь исполняющим волю высших властей.
По толпе снова побежал гул, старейшины придвинули головы друг ко другу ближе. Тот, который обращался до этого к римлянам, развернулся к собравшимся, тоже вытянул руку вверх и громко возгласил:
— В Кесарию!
Сборище подхватило:
— В Кесарию! В Кесарию — к Пилату!
Народ начал толковать решение.
***
Авиталь так и осталась стоять около горбоносого. Люд вокруг стал расходиться, а он как столб стоял посреди площади, ни на кого не обращал внимание и пристально всматривался в стены башни, будто что-то высчитывая или вымеривая.
У неё от волнения пересохло во рту: заговорить с великаном было не страшно, но как перевести разговор на Коль Корэ, как спросить так, чтобы этот парень ни о чём не догадался... Ей казалось, любовь её к Корэ была написана у неё на лице, но выдать себя просто так первому встречному было бы слишком.