Со стороны римлян раздался резкий окрик — приказ расходиться. Однолюб встрепенулся, провёл ладонью по лицу и пошёл прочь, не заметив девушки. Погружённый в раздумье, он вправду её не замечал. Авиталь увязалась следом.
Шли так довольно долго: размашисто ступал горбоносый, девушка еле поспевала сзади. Поначалу она и не собиралась его преследовать: у выхода на другую площадь обогнала и почти поздоровалась, но он в этот самый момент зачем-то оглянулся назад на римлян и снова её проглядел.
Ей вдруг стало забавно; с азартом принялась она считать шаги: интересно, сколько они так пройдут, прежде чем он её наконец заметит. Шагал Однолюб по-медвежьи косолапо и быстро; Авиталь передразнивала неуклюжую походку, и это веселило её ещё сильнее.
Силач свернул на незнакомую улицу, его преследовательница, помедлив, тоже. Здесь Авиталь решила оставить свою затею и вернуться домой, так и не выведав ничего из того, что так хотела, как вдруг услышала впереди возмущённые мужские голоса и увидела там же нескольких римлян. Однолюб умерил шаг, потом остановился неподалёку.
Кажется, в переулке назревала стычка. Четверо легионеров окружали кого-то пятого. Трое стояли недвижно и молча смотрели; четвёртый, огромного роста шатен, сжимал и разжимал багровые кулаки. Видно было: ещё немного, и кинется в драку.
Авиталь прижалась к забору. Ей не виден был тот, кого окружили солдаты, слышен был только гневный голос, такой, впрочем, гулкий, что на деревьях от каждого слова как от ветра колыхались редкие жёлтые листья, а на земле чуть не дребезжали камни.
— Что ты на меня глаза пучишь? Не поймёшь никак? Не поймёшь, что никогда мой народ перед твоим императором не сломится?
— Прогнёшься, собака! — взревел шатен.
— Прогнуться — не сломаться. Прогнёмся! Но сломить нас как дикарей из Африки и Аравии! Нет, милок, не будет. Кто-то тут из твоих говорил — империя! Железный порядок! А я говорю: никакой порядок не сломит нашей веры. Чего ты колесом грудь выгнул? Ходишь по улицам и кичишься, что и ты из завоевателей; унижаешь слабого и гордишься, что тебе никто поперёк и слова сказать не смеет? Что у вас — сила, могущество, власть? А у нас — Бог! А вера в Него куда сильнее и порядка, и дисциплины. Вы человеку служите, хоть и прикрываетесь богами. Давным-давно вы своих богов на человеческую гордыню променяли. А мы Единственному Богу верим и служим. Только тебе с твоими мозгами не понять этого. Поесть, попить, поспать, получить жалованье и проиграть его в кости — вот и вся твоя жизнь. Не тычь мне кулаком в нос. Сила! Сила сама по себе — немощь, если нет опоры. А у вас опоры — нет. Самолюбие верхушек, и ничего больше! И знамёна эти — неуёмный крик жаждущего славы ничтожества. Далеко нынешнему-то вашему до Цезаря. Э, солдат! Такие как Цезарь раз в пятьсот лет рождаются. Он мир завоевал и всем дал понять, кто хозяин. А Август, хитрый лис, пригрёб готовенькое. О, этот по-своему превзошёл даже и Цезаря. Только то люди. Прошли — и нет. Не силой народ держится, и не правителем, и не армией, даже не богатством, по большому-то счёту. А уж Иудея... Запомни, милок, никакое железо веры не сломит. Не будет этого!
— Перескажи это всё Пилату! А я буду корчиться от смеха, когда тебя запорют плетьми, — замахнулся римлянин, но двое удержали его за локти. Тот выдернул руки и смачно выругался.
Авиталь и не заметила, как и Однолюб, и она подошли к кучке совсем близко. Она узнала гневный бас — это был старик со свитками с базара; узнала и разъярённого римлянина.
Глаза старика, сверкавшие яростью и вдохновением, вдруг сузились, лицо искривились в насмешливой гримасе.
— А Пилату перескажешь ты. Или лучше вы, ребята, — он кивнул остальным, — Пилату со мной познакомиться ох как выгодно. Только надо, чтобы кто-то с мозгами ему обо мне рассказал, а не ты, гол;ба. Велика фигура, да дура.
На обиду римлянин выхватил из ножен меч, но тут Авиталь неожиданно для себя бросилась вперёд и выкрикнула:
— Крассус!.. — а Однолюб в ту же секунду опустил тяжёлую ладонь на плечо озверевшего от злобы солдата.
Римлянин опешил; он не ожидал ни женского возгласа, ни своего имени. Он ошалело обернулся и тупым взглядом оглядел Авиталь; он её не помнил. Перевёл глаза на горбоносого — и резко и брезгливо выдернул толстое плечо из-под громадной ладони еврея.
«Действительно болван. Однолюб вон как спокойно ему в глаза глядит, а этот вывернулся как трус — а про себя-то уверен, что герой! — и грудь выпячивает. Всё одно уже проиграл. Кто спокойный, тот и побеждает...»