Роста и сложения они были одинакового; римлянин ещё раз выругался, но взгляда еврея — тот молчал и пристально смотрел первому в глаза — не выдержал, отвёл глаза в сторону. Двое других схватились было за мечи. Третий покосился на старика, переглянулся с другими, шагнул к приятелю:
— Пошли, Крассус, нечего тут, — и двинулся прочь.
Двое последовали. Крассус поглядел на Однолюба, на старика, сплюнул и пошёл нагонять товарищей.
***
Старик вдруг замычал и ухватился за бок, лицо его перекосилось от боли. Авиталь подскочила и участливо предложила локоть; подошёл и Однолюб, протянул руку. Старик отклонился от обоих, глянул в глаза силачу:
— Спасибо. Жена? — он кивнул на Авиталь.
Тот отрицательно мотнул головой и почему-то покраснел.
— Может, Вам помочь дойти до дому? — неуверенно предложила девушка.
— Как хотите, — бросил тот и заковылял по улице.
Авиталь засеменила рядом; ей решительно понравилась речь старика и то, как он отделал туповатого Крассуса. Где-то сзади не отставал и Однолюб.
«Всё, всё то же, что я думала тогда, когда Элам рассказывал свою дикую идею про союзничество с римлянами. Всё так, только ещё со словами Корэ... Мой ангел говорил, что человек без Бога как дерево без плода, а этот старик — что даже сильное государство не устоит против того, за которым Бог... Что-то тут одно, похожее. И как ошибается Элам, и я это чувствовала тогда, только ответить не сумела...»
У порога, отпирая ключом целых три замка, старик снова схватился за бок и застонал — Авиталь показалось, что зарычал, и она на мгновение съёжилась. Силач поспешил вперёд, толкнул дверь, подхватил старика под локоть и ввёл в дом. Авиталь проскользнула следом.
Однолюб по жесту хозяина повёл его за ширму с левой стороны; девушка осталась одна.
Старик по-видимому жил один. В просторной комнате было сумеречно, чисто и тихо. В середине стоял невысокий гостиный стол, вокруг лежали дорогие цветные ковры и белоснежные овечьи шкуры, на стене тоже был ковёр, а рядом на полках блестели в полумраке вазы искусной работы.
В дальнем левом углу ступени вели на крышу, рядом неосвещённый коридор вёл в другое помещение — или во двор. Справа была ещё одна комната; из неё, потягиваясь, вышла полосатая кошка.
За ширмой послышался рёв. Авиталь вздрогнула: «Собака? Ах, нет, это старик стонет. Вот ведь голосище. Ой, надо бы ему подать воды...»
И она кинулась в неосвещённую комнату справа.
Там было темно как в винном мехе, и Авиталь, в спешке не сообразив, что вряд ли это кухня, принялась шарить во мраке руками, отыскивая лампу или свечу. Ни того, ни другого ей не попалось, но бедром она ткнулась во что-то деревянное, похожее на край стола, в испуге взмахнула рукой, зацепила на полке справа какой-то продолговатый предмет — тот упал ей на ногу, больно ударил по пальцу, а за ним покатились и посыпались на стол и на пол другие похожие штуки.
«Мамочки, что это такое!» — Авиталь схватилась за ушибленный палец и на одной ноге поскакала из комнаты, но у двери споткнулась здоровой ногой об один из предметов, потеряла равновесие и растянулась на полу. Через мгновение в тусклом свете, падающем из главной комнаты, прямо перед носом она разглядела буквы: оказывается, в темноте она уронила неперевязанный свиток; один из валиков докатился до раскрытой двери, стукнулся об неё и остановился.
Девушка вскочила на корточки и принялась спешно сворачивать свиток. «Стихи!» — поняла она, различая в полумраке узкие столбцы. Ниже склонилась она над пергаментом и прочла первую попавшуюся строчку:
коль корэ ба-лайла аувати*
*голос зовёт в ночи, любимая
Авиталь обмерла: его имя...
Она принялась былo сворачивать дальше, но тут её охватил ужас: страшный старик, мрачный горбоносый, чужой дом, тёмная комната... и вдруг эта строка...
Имя Корэ отрезвило её; она бросила свиток, вскочила на ноги и без оглядки кинулась вон из комнаты и прочь из жуткого дома.
***
В Кесарию к Пилату отправилось почти всё мужское население Иерусалима. Хана, собирая Шамаю в дорогу узел с едой, не бранилась и не спорила: страшные дела творятся нынче в стране, хоть бы живым вернулся. Авиталь вызвалась идти с отцом, но Шамай возмутился:
— Куда со мной? На восстание? Ты хоть понимаешь, чем это всё может кончиться?
— Я тебя буду защищать, — буркнула в ответ дочь. Ей казалось, если она будет рядом с отцом, то сможет предотвратить любое несчастье, и с ним ничего не случится. Шамай понял и грустно усмехнулся. А когда Гершом притащил со двора грабли и тоже попросился в поход, на глаза отца навернулись слёзы.