Мужчин ждали назад больше недели. Невесело было на полупустых улицах, не шумел привычно базар, во дворах было тихо: нависла над Иудеей беда. Только на женском дворе Храма было людно: день и ночь возносили там молитвы Всевышнему женщины.
Но в полдень восьмого дня римские знамёна с Тиберием вдруг исчезли, а к ночи вернулись в город и мятежники, исхудавшие, заросшие и весёлые.
В Кесарии произошло вот что. Несколько дней иудеи уговаривали Пилата убрать из Иерусалима изображения. Претор возражал, что оскорбит императора, если уступит бунтарям. Те отвечали, что не отступят от священной веры отцов, взывали к благоразумию и великодушию наместника, читали ему выдержки из Закона и в конце концов довели его до остервенения.
На шестой день Пилат устроил на Кесарийском стадионе засаду: тайно поместил в его здании своих вооружённых людей, а затем приказал незваным гостям собраться на арене, якобы для того, чтобы объявить своё окончательное решение.
Вопреки ожиданиям он повторил, что изображений не уберёт. На отказ иудеи возобновили просьбы. Тогда Пилат дал знак, и повстанцев окружили римские солдаты с мечами наготове.
— Такого Пилат не ожидал. Нет, не мог ожидать! — горячо рассказывал потом домашним Шамай, — Только его люди вышли из засады, он поклялся перерубить нас всех, если мы не уберёмся восвояси немедленно. А много их было — не меньше тысячи. И вот тут старый Леви первым упал на колени, опустил голову и крикнул: руби! Лучше смерть, чем непослушание Закону! И за ним мы все как один рухнули наземь и опустили головы. Хана, он не ожидал такой стойкости — никто из римлян такого не предвидел. Несколько минут стояла ушераздирающая тишина — я слышал как хрипит Леви. Пилат сразу же распорядился вынести эту мерзость из города.
— Слава Всевышнему! — восклицала Хана, и в неулыбчивых тёмных глазах вспыхивала подзабытая нежность к мужу.
Раскрыв рты слушали Гершом и Дани рассказ отца и представляли, как назавтра они будут играть с соседскими мальчишками в новую игру — «иудеи-римляне в Кесарии».
А Авиталь, которую последней, вздохнув, Шамай поцеловал в макушку, всё хотелось спросить, не заметил ли отец среди повстанцев высокого синеглазого ангела в бурке из верблюжьей шкуры.
Глава 19. ЗИМА
«Господи мой, Ты видишь, я хочу измениться, стать лучше. Помоги мне, дай быть ближе к Тебе! Храни моё сердце, и мысли, и язык чистыми. Дай мне сил и помоги быть полезной родным. Пошли здоровья всем нашим, и дяде Рехаву, и малышке Малке, и... ему. Сохрани его, благослови. И ещё, если только вдруг Ты смилуешься... Ты Сам знаешь... Слава Тебе вовеки, Боже мой, Царю мой!»
Такой молитвой начиналось теперь у Авиталь каждое утро. Вставала она затемно и сразу принималась за работу: бежала за водой, разжигала печь, молола и просеивала муку, пекла хлеб, собирала мальчишек на уроки...
Хана не узнавала дочь, не могла нарадоваться и на дом. Каждая вещь в нём, от половика до гребешка для волос, была вычищенна; углы, полки, косяки и подоконники Авиталь надраила до блеска; нашла место для самой последней мелочи. Мальчишки ходили теперь в школу умытые, причёсанные, с отлично выученными уроками.
Старики Рехав и Лия не уставали благодарить рыжую соседку: то подоит козу, то выметет двор, то поможет старухе перебрать крупу. Знакомые оставляли с ней маленьких детей; Авиталь выдумывала для них игры, а иногда и целые представления, которые по вечерам малышня охотно разыгрывала перед родителями.
Авиталь удивлялась, как раньше часами мучилась бездельем: сейчас она была занята так, что вечером, едва добравшись до кровати, засыпала вмиг. Домашний труд и помощь другим не казались ей больше нудными; наоборот, самую неприятную работу она старалась исполнить тщательно и как можно лучше. Теперь ей всё хотелось делать безупречно.
«Это для тебя, мой Боженька!» — карий глаз лукаво подмигивал в небо, и девушка озорно смеялась.
Но не только для Господа старалась Авиталь. Иногда, за каким-нибудь совсем монотонным занятием, мечты её как птички вылетали на простор и уж тут...
Вот в их синагоге снова появился синеглазый отшельник. Ему негде ночевать, и гостеприимный Шамай с радостью приглашает его в дом. «Как у вас уютно!» — сделает Корэ комплимент Хане. «Ах, это всё наша Авиталь! — ответит мама, — Я так занята шитьём, что весь дом на её плечах... Что бы я без неё делала!»
Какие глупости — разве мужчины замечают такие вещи! Тогда не так. Гершом с Дани расскажут гостю без запинки длиннющий псалом, а в ответ на его похвалу малыш Дани вздохнёт: «Это сестричка Авиталь нас заставляет...»