А ещё лучше, если бы Шамай показал Корэ свои работы и мимоходом заметил: «А это вот дочка учится. Неплохой почерк, верно? А какой порядок она мне тут навела...»
Глупенькая девочка, о чём ты мечтаешь... Разве человеку, который привык ночевать под открытым небом, нужен кров? Да если бы и так, неужели в целом Иерусалиме у него нет родных или друзей, что попал бы он ни с того ни с сего в твой дом?
Авиталь гнала навязчивые фантазии, но на их место тут же накатывали новые. Сотни невозможных ситуаций живописало воспалённое воображение: Корэ в их местности — соседи расхваливают её добродетели, Корэ в синагоге — она, склонив голову, прилежно слушает ребе, Корэ голоден — она готовит ему лучшее блюдо, Корэ тяжело болен — она выхаживает его...
Не представляла Авиталь только слов, которые бы он мог сказать ей; не могла придумать и того, что бы сказала ему. Да разве нужны слова... Стоит только их взглядам встретиться — он всё поймёт.
«Я другая теперь, ангел мой. Я теперь много, много лучше, чем тогда. Я, как и ты, люблю Создателя и хочу служить Ему и ближним. И из всех людей ты — мой единственный судья. Потому что я знаю твёрдо: то, что одобришь ты, будет хорошо и в глазах Бога».
И всё-таки... К кому-то ведь приходил он тогда, давно, в Иерусалим. Кто его родители, родные? Как его настоящее имя? Чем он занимается? Ведь не родился же он в пещере и не всегда носил своё странное прозвище. Где он? Кто он?..
***
Изменилось в Авиталь и отношение к службе в синагоге. Ни одно собрание не казалось ей больше скучным. Внимательно слушала она самые заунывные проповеди, даже когда зал клевал носом: и среди шелухи ей удавалось найти ценное зёрнышко. Оживали для неё и тексты Священного Писания; как чистейшая родниковая вода, они утоляли её духовную жажду.
Два самых главных вопроса были: «какой Ты, Боже?» и «чего Ты ждёшь от меня?». И чем больше читала и слушала она знакомые с детства строки, тем глубже вникала в их суть; яснее виделась ей и своя жизнь, и праведный путь, по которому должно идти каждому чаду Божию.
Совсем новыми виделись ей патриархи, цари, пророки — не далёкими тенями прошлого или куклами в воображаемом театре; их жизни, стремления, души расцветали перед Авиталь, становились понятными. Виделись они ей теперь не как в детстве — только хорошими или плохими, — обстоятельства, мотивы, поступки их сплетались в одну прочную канву, по которой незримая рука Всевышнего вышивала историю её народа.
Но если внимать Слову Божьему окрылённой любовью душе Авиталь было легко и радостно, то исполнять услышанное было делом нелёгким и кропотливым.
Бывало, после вдохновенного собрания с чтением книги Иова она как на крыльях летела домой с готовностью терпеть и смиряться как великий мученик. А дома именно после таких порывов как назло всё шло наперекосяк: мальчишки переворачивали только что вылизанный дом вверх дном, Хана не успевала с заказом и как грозовая туча негодованием обрушивалась на домашних, соседка невовремя умоляла её присмотреть за пятимесячными близняшками...
Авиталь срывалась на братьев, огрызалась родителям, с недовольным видом принимала на руки младенцев. Потом её жестоко грызла совесть; укачивая на руках малюток, со слезами досады на глазах она удручённо вздыхала: «Я никогда не научусь быть терпеливой. Посмотрел бы на меня Корэ сейчас... Кошмар...».
Заново просила она прощения у Бога, у родителей, горячо молилась. И хотя ей казалось, что ничего не достигла она в своём стремлении стать лучше, чище душой, усилия эти не проходили даром. Часто те самые моменты, когда в ней побеждал эгоизм, потом, уже после раскаяния, помогали ей видеть поступки других в новом свете. Испытав на себе, как тяжело оставаться спокойной после изнурительного дня труда, она не обижалась на ворчание и недовольство усталой матери. Помня, как сама скучала в синагоге, старалась не быть слишком строгой с братишками, если им не давался сложный урок.
А бывало и наоборот. Узнав, как горька неблагодарность (однажды она весь день пронянчилась с больным малышом, а соседка и спасибо не сказала), девушка старалась припомнить, была ли она с кем несправедлива.
Эти две работы, физическая и духовная, были напряжёнными, давались нелегко, но увлекали и занимали почти всё время. Получалось ли у неё что-то, нет ли, в рыжей головке на всё был один ответ: «Я всё равно стану лучше».
Но Авиталь исполнилось семнадцать лет — под молитвенно сложенными у груди ладонями билось горячее сердце, под опущенными ресницами искрилась жизнь, а беспокойной пылкой душе далеко не всегда хотелось смиряться и молиться.