Едва Авиталь услышала слово «письмо», в ней всё словно оборвалось.
Ещё одна глупая фантазия, ещё одно разочарование... Сколько ж можно попадать в один и тот же силок, в вечную сеть собственных выдумок? Это не Корэ; и не мог быть Корэ; откуда здесь вдруг взяться Корэ?! Это всего лишь сын соседского учителя, Шимон или Шимшон, имени она точно не помнила.
Да и был ли вообще когда-нибудь Корэ? Разве не призрак он, выдуманный и обоготворённый ею? Не было его никогда, был только сон, который безвозвратно улетел, и который она тщетно пытается возвратить.
А что не сон? Разве не сон — это странное розовое небо, эти совсем непохожие на себя пустынные улицы, эта вдруг навалившаяся на тело звенящая усталость после бессонной ночи?
Очнувшись, она сообразила, что идёт с молодым человеком вдоль Храмовой стены, а он что-то говорит ей мягким приятным голосом. Она вспомнила его — старший брат Малки, милой девчушки, за которой Авиталь иногда присматривала и к которой в последнее время привязалась; у них в семье семь или восемь детей, этот парень — самый старший, кажется, всё-таки Шимон.
— ... и поэтому... — он вдруг остановил шаг и запнулся. Авиталь отстранённо смотрела ему в лицо. — И поэтому я хочу предложить Вам стать моей женой.
Авиталь словно сбросили в ледяную реку. Женой? Она едва знала его — он пару раз приводил к ним Малку вместе с другими детьми, да однажды она нечаянно наскочила на него, когда спешила домой. Насилу знакомы, и вдруг — женой! А самое поразительное: откуда у него эта непробиваемая уверенность, что по письму она узнает именно его, раз он даже не подписался?
С неё вмиг слетела отрешённость, она вытаращилась на собеседника.
— Нет, Вы не думайте, что я не понимаю, как Вам сейчас тяжело, — продолжал Шимон, мотая головой, — столько сплетен и разговоров... Но это ничего. Я всё понимаю, я готов всё простить. Больше того, я обещаю никогда не попрекнуть Вас за прошлое. Мало ли кто не совершает ошибок! Но Вы так добродетельны, и...
Авиталь невольно перебила:
— Подождите... Каких сплетен?
Шимон смутился и отвёл взгляд:
— Ну как же... О Вас и об Эла... Что от Вас отказались... — ему, видимо, неприятно было об этом говорить, поэтому он тут же замахал руками, — Но это ничего, я уверяю Вас, что прощу Вам всё. А если Вы захотите, даже расспрашивать Вас не буду ни о чём. Вы знаете, мои родители и слышать поначалу не хотели о моём решении, но я стоял на своём, и они согласились. Вы столько сделали для моей сестры, и поэтому...
Глаза Авиталь всё больше ширились. Самое дикое было то, что говорил этот чудак совершенно искренне. Он даже не замечал, что заверения его — самые что ни есть оскорбления, особенно это вычурное «прощу Вам всё», и продолжал хлeстать ими Авиталь, наивно уверенный в своём великодушии.
Ей вдруг захотелось залепить ему пощёчину — за неприкрытую самонадеянность, за обидные слова, за несбывшуюся надежду увидеть Корэ... Этот наивный простофиля стоял перед ней, рассыпался в уверениях и откровенно верил, что ради него бежала она к Храму в такой час. Но Авиталь сдержалась: «Тут надо не так, он в самом деле не понимает». Выслушав до конца его тираду, она начала:
— Я высоко ценю Ваше благородство, — выговаривать витиеватые, неестественные ей слова было тяжело, как вертеть жёрнов, — но посудите сами: разве я смогу принять от Вас такую честь и не почувствовать себя при этом виноватой? Ведь это самое моё прошлое, которое Вы так великодушно решились мне простить, может сильно повлиять на Вашу репутацию. Как же после этого на Вас будут смотреть родные, близкие, соседи? Да разве стою я такой жертвы с Вашей стороны?
Авиталь старалась говорить серьёзно, а насмешкой своей больше глумилась над собой, чем над собеседником.
— О, поверьте, — даже и не заметив издёвки, горячо начал возражать Шимон, — я всё это уже обдумал...
Авиталь даже стало его немножко жаль, но продолжать бессмысленный разговор не стоило. Она не дала ему договорить:
— Нет. Я не хочу испортить Вам жизнь, и Вас не стою. Кто-то сможет по достоинству оценить Вашу доброту. Простите меня...
И закутавшись в покрывало, девушка скоро пошла прочь, оставив молодого человека одного на площади под снегопадом.
***
Пока молодые люди говорили, редкие снежинки превратились в обильные мокрые крупные хлопья. Снег валил теперь как перья из разодранной подушки, и, едва касался земли, сразу превращался в слякоть.
С обледенелым подолом, промокшая, усталая, в который раз разочарованная, несчастная мечтательница брела домой.
«Господи!.. Господи, прости мне опять! Фантазии эти глупые, надежды бесплодные... Всё. Теперь уже точно всё. Больше никаких грёз о Корэ, я забуду его. Ай как больно! Господи!!! Пошли мне хоть какой-нибудь знак, что всё когда-нибудь будет хорошо!..»