Приговор «старая дева» звучал для Авиталь страшнее, чем проказа. Она знала таких женщин и в глубине души относилась к ним брезгливо. Что-то в них было всегда «не то»: одни были до уродливости некрасивы и не умели прикрыть некрасивость обаянием; другие — откровенно себялюбивы, и даже не пытались скрыть это, а наоборот выставляли напоказ — без удержу ели, нарочно неряшливо одевались, не стеснялись в выражениях... Третьи считали себя чрезмерно умными, заранее презирали всех на свете мужчин и, естественно, отталкивали от себя сильнее, чем первые и вторые. Некоторые же — их Авиталь особенно терпеть не могла — выдумывали себе какую-нибудь благотворительность и всю жизнь строили из себя благочестивых овец, уверяя всех и каждого, что «посвящают себя другим». Такие вечно тёрлись около детей или калек, а сами терпеть не могли ни детей, ни калек; с недовольными лицами одёргивали, отчитывали, поучали и нравоучали — или, напротив, насупившись молчали и делали вид, что «таков уж их жребий»... Мороз проходил по коже Авиталь при воспоминании об этих последних.
«Ведь должен же быть и у одиноких женщин какой-то правильный, чистый и прекрасный путь, угодный Господу... — раздумывала она, — Может, мне и предстоит отыскать его».
А Корэ тоже один, и не потому, что вынужден, а потому что сам так захотел. Ах, была бы она мужчиной, тоже ушла бы к ессеям, или жила бы одна где-нибудь в лесу, не видела больше ни озабоченных лиц родителей, ни косых взглядов соседей. А всегда, всегда глядела бы вверх, на бесконечное небо и сердцем знала только Бога, жила бы Богом и для Бога, и умерла бы, спокойная и счастливая своей неприметной судьбой. Смерть не только не казалась ей в такие минуты страшной, но даже желанной: узенький порог, а за ним нескончаемое упоение купаться в любви и благости Всевечного.
***
На семейное загородное поле Авиталь набрела случайно. Был месяц Адар, и на полях заплатками зеленели посеянные с осени ячмень и пшеница. Авиталь плелась домой из очередного побега в страну каменистых холмов, безлистных деревьев и тусклого неба. В который раз обводя рассеянным взглядом унылый пейзаж, она вдруг вспомнила, что именно здесь жали они в прошлом году хлеб.
Авиталь сошла с тропки и вышла на ниву. Да, это их участок; невысокие росточки, жидкие и жалкие. На соседнем поле поросль выбивалась из земли дружно и ровно, была выше и здоровее. Всё верно: Шамай никогда не любил полевых работ и, как и многие нелюбимым делом, занимался ими нехотя и абы как. За полтора года из ухоженного и плодородного поле Элиашива превратилось в почти заброшенное.
Авиталь нагнулась погладить тоненькие зелёные травинки, как вдруг её осенило.
Словно кто-то толкнул её в бок и пробудил ото сна. А что... А что если ей взяться за поле? Самой! За всё: вспашку, прополку, покос. Шамаю некогда, и будет некогда до самого лета, если не дольше, у Ханы работы выше головы, а пока подрастут мальчишки, тут всё порастёт бурьяном. Продавать семейное поле можно только в самом крайнем случае, да и не стоит — дела семейные пошли на лад. А Авиталь, если возьмётся за дело, не только приведёт тут всё в порядок, но освободится от надоевших домашних стен, от бесполезных фантазий, от пересудов соседей. Да, конечно! Свежий воздух, вольное небо и свобода, свобода, свобода... Остаётся уговорить отца и мать; те, конечно, сразу скажут: не девичье это дело — одной вытянуть такую работу. На это она ответит, что будет делать всё, кроме самого тяжёлого, а с остальным поможет отец.
Авиталь вернулась на дорогу и поспешила домой.
«Господи, ведь Ты не против, правда? Так я много буду с Тобой наедине и родным помогу. А может Ты и послал мне эту мысль? Ах, если бы увидеть сейчас наш с Тобой знак — птичку. Вот бы я обрадовалась! Но это как Тебе угодно, не стою я, чтобы Ты отвечал на такие пустяки».
Из придорожного куста вяло вылетел дрозд и низко полетел над дорогой к полю. Авиталь оторопело проводила птицу взглядом.
— Ах, Господи!..
И тут же рассмеялась: «Представляю, что думает сейчас этот крылатый бедолага: куда это меня вдруг понесло и с какой стати? Спасибо, спасибо, спасибо Тебе, мой Боженька!».
— Не улетай далеко от деток, дроздушка! — и повеселевшая, она припустилась домой.
***
Полевые работы были для Авиталь, конечно, не внове; уход за землёй был частью любого хозяйства. Но до сих пор весь этот кропотливый и однообразный труд едва касался её, потому что отвечали за него всегда другие. Уборка хлебов — вместе со всеми брала она серп, шла на поле и не задумывалась, хорошо ли, плохо ли, быстро или медленно она работает: всё равно кто-нибудь доделает до конца, чего лишний раз беспокоиться. Вязать снопы — пожалуйста; молотьба — цеп в руки и за дело. Больше всего работы приходилось на жатву, когда в считаные дни нужно было собрать хлеб на целый год. На поле тогда шли все, от мала до велика. Так было в деревне, среди многочисленной родни матери.