А эти вот, совсем крохи, она бы сравнила с враньём. Такие травки двумя ногтями можно вытянуть, но рассыпались они всюду словно пшено на птичьем дворе. Так и мелкая ложь — надо очень за собой следить, чтобы где нечаянно не приврать.
Интересно, а что за трава была бы большая ложь, вроде её Эламу? Нет, таких сорняков на её поле нет. Авиталь представились узловатые корневища старого пня. Такие пилой распиливают, выкорчёвывают железным ломом, и долго-долго болит потом развороченное сердце...
А любовь её к Корэ — неужели тоже сорняк? Вот из этого росточка, если не вырвать, вырастет алый как кровь мак — яркий, дикий, опьяняющий. Косит иной жнец пшеницу, увидит такой мак и остановится на мгновение — горит среди его хлебов гордый вольный цветок, высоко подняв голову, — и рука не поднимается такой срезать...
***
Было за полдень и припекало. Вдруг сзади Авиталь выросла чья-то большая фигура: ей стало зябко, а на земле впереди себя она различила огромную мужскую тень. Она обернулась: в двух шагах стоял рослый широкоплечий человек; голова его наполовину заслоняла солнце, и лица в ярких лучах было не разобрать. Авиталь встала, но поскользнулась на скользком камне и упала навзничь, неловко растопырив перед собой ноги. Человек невозмутимо протянул ей руку, она ухватилась, и её рывком подняли с земли.
В глаза первым делом бросился большой горбатый нос под насупленными густыми бровями: перед ней стоял, всё ещё держа её за руку, Однолюб.
Авиталь высвободилась и отлепила от себя платье — на нём теперь трудно было отыскать живое место, одни грязные пятна. Она оставила одежду в покое и уставилась на гостя.
Тот на неё и не глядел, будто никто и не падал и никого он не поднимал. Он хозяйски шагнул к её пшенице, потёр подбородок и озабоченно спросил:
— И что это ты делаешь?
— То есть... — не поняла Авиталь. Она хотела было и поздороваться, и пошутить о насмерть выпачканном платье, но не успела. Горбоносый поднял несколько выдерганных ею сорняков и покачал головой:
— Это кто тебя так научил?
— А как ещё?
Однолюб обвёл глазами её поле, скинул с широченной ладони траву и сказал:
— Тут грабли нужны — у тебя есть?
— Н-нет. Я их руками, сорняки... Они всё равно маленькие ещё, легко выходят.
Силач усмехнулся:
— И ты здесь с утра?
Авиталь кивнула.
— Э-эх... — то ли с насмешкой, то ли с укором выдохнул он. — Подожди тут, я сейчас.
С этим горбоносый развернулся и пошёл прочь. Авиталь осталась одна. Ушёл он недалеко — его поле было наискось через одно. Там работали двое мужчин. Увидела она людей и на других участках.
Вернулся Однолюб с инструментом. Зашёл с края, воткнул грабли в землю и потащил их за собой, шагая прямо по всходам. Он протянул их по всей длине поля, затем развернулся и пошёл с ними назад.
Когда он поравнялся с Авиталь, она спросила:
— Это чтобы легче сорняки выбирать?
— Сорняки — полдела. Тут у тебя не только сорняки.
Авиталь оглянулась на выдерганные ею с утра подвядшие травки и спросила:
— Выходит, я зря их дёргала?
Не поворачивая головы и не останавливаясь, горбоносый назидательно ответил:
— Ты ведь дышишь и без воздуха не проживёшь. И земле нужно дышать; вон как за зиму её сковало. Для этого и рыхлим. А сора много, потому что и земля, и пшеница слабые. Третий год здесь у вас пшеница, нехорошо. Ничего, ещё можно поправить.
Говорил он так же, как работал — размеренно, без натуги; к концу своего поучения он дошёл до конца поля. Авиталь шла рядом и слушала. Нагнулась вытянуть из свежей бороздки сорный куст — он легко вышел весь с корнем. Вон, оказывается, какой тут секрет!
— Понятно. Можно теперь я?
Силач остановился. Авиталь взялась за грабли, подалась было вперёд — и никуда не сдвинулась.
— Камень, наверное, — пробормотала она, передвинула инструмент и резко дёрнула ручку на себя. На зубьях только зелёные клочья остались, а Авиталь отлетела назад и едва не упала снова.
Однолюб улыбнулся:
— Эдак ты до жатвы всё скосишь. Лучше сор выбирай, — он забрал у неё грабли и потащил их дальше.
Дело заспорилось: вытягивать сорняки из рыхлой земли было много легче. За час она прополола столько же, на сколько потратила целое утро. Однолюб тем временем прочесал всю пшеницу. Солнце покатилось к вечеру.
Девушка остановилась и отёрла со лба пот. Ей вспомнилось, как она бежала за этим парнем с площади, чтобы расспросить о Корэ. Вспомнилась стычка с римлянами и грозный старик с громовым голосом, его загадочный дом и строчка неведомого стихотворения. Как давно это было! А сейчас и спрашивать поздно... Но поблагодарить за помощь и узнать, как зовут огромного добряка, нужно обязательно.