Шамай во всё время этой пылкой защиты, облокотясь на стол, смотрел в одну точку; наконец поднял голову:
— Хорошо. Но отчего он, сын священника и потомок Аарона, не служит, как ему положено, в Храме, а тянет за собой молодёжь из синагог? За ним ведь уже толпы идут! Не в Храм идут, а за ним!
Авиталь замотала головой:
— Нет, не тянет он людей из Храма, папочка! Наоборот, он говорит, чтобы когда в Храм шли, то с чистым сердцем и с молитвой, а не просто по обряду. Я... я не могу тебе так объяснить, как он тогда нам говорил, но после него напротив хочется не просто в Храм ходить, а жить там. И жить по-новому, с Богом, каждую минутку! Ах, если эти ваши старейшины придут к нему, они всё сами увидят и услышат, и поверят!
Шамай снова опустил голову и долго молчал. Потом спросил уже совершенно о другом:
— Что там с посевами?
Авиталь села.
— Там рыхлить надо было, оказывается; мне вчера показали, как лучше.
— Не ходила бы ты одна, Авиталь, — вмешалась Хана. — Шамай, ты бы всё-таки...
Отец кивнул, но Авиталь возразила:
— Нет, папа, мама, я справлюсь. Это совсем не сложно. Да там и людей полно. Я Гершома с собой возьму.
***
Гершом и Дани ещё были на занятиях; Авиталь после утренних новостей не сиделось на месте. Не дождавшись мальчиков и на этот раз захватив с собой грабли и тяпку, она заторопилась на поле.
«Иоханан, сын Захарии, сын священника, из рода Ааронова, — стучало в голове. — Сын священника, сын священника... Папа сейчас переписывает книгу Вайикро, о священниках...“ И сказал Господь Моисею: объяви священникам, сынам Аароновым... Они не должны брить головы своей и подстригать края бороды... Они должны быть святы Богу своему... Они не должны брать за себя блудницу и опороченную, не должны брать и жену, отверженную мужем своим”…»
Дорога перед глазами вдруг зарябила, а в ушах неестественно гнусаво прозвучал голос Шимона: «...все знают, что от Вас отказались...». Ей показалось, что сердце оборвалось и глухо плюхнулось на землю — на самом деле из рук выпали грабли.
«Священники не должны брать за себя опороченную».
Ещё немного, и она встанет на ноги... Негоже сидеть у дороги как нищенке у Храма. Эта та, прежняя Авиталь разревелась бы из-за пустяков, а нынешняя сейчас же встанет и пойдёт на поле, к ячменю, к пшенице, к сорнякам.
***
Харим, видимо, провёл остаток вчерашнего дня на её поле: ячменные посевы, как давеча пшеничные, были все прорыхлены. Авиталь постояла около них в раздумье и пошла благодарить добряка за помощь.
Харим на своём поле возился с плугом, рядом жевали жвачку и вертели головами два вола. Авиталь погладила одного между рогов.
— Спасибо, Харим.
Парень поднял голову.
— Пустяки. А брат где?
— На уроках. Я вот грабли взяла... А ты мне всё уже разрыхлил. Не знаю, как и благодарить.
Харим махнул рукой.
— Выберешь сорняки, хорошо бы золой твою пшеницу засыпать. Ячмень сильный, он на таком солнце как тесто на закваске расти начнёт, а пшенице подкорм не помешает.
— Хорошо. Это ваши волы?
— Наши.
— Папа в прошлом году в наём брал у кого-то.
— Знаю, видел. Хотите, можете у нас взять в этот раз. У вас там есть, где распахать под чечевицу и бобы.
— Я скажу папе.
Авиталь собралась уходить к своим сорнякам, но Харим пристально посмотрел ей в лицо.
— Ты вот ещё что... — он запнулся, потом неуклюже покрутил ладонью у лица, — Лицо закрывай, когда на поле идёшь.
— Чтобы солнце не сожгло?
— Красивая слишком. Мало ли что. Разный люд по дороге ходит.
Она смутилась. И хотя слова были сказаны серьёзно и мало походили на льстивую уловку, про себя Авиталь решила: «Надо бы подальше от этого Харима. А то выйдет, как с Шимоном, а виновата останусь я».
***
Шамай об Иоханане больше не заговаривал, а Авиталь не решалась первой спросить у отца, вернулись ли назад посланцы, и с каким ответом. «Поймёт, что я этой новости больше него жду и рассердится. Он и так мне Элама до сих пор не простил».
На третий день после разговора Шамай чуть не с утра ушёл в синагогу на собрание, а вернулся только к ужину, серьёзный и озабоченный.
— Вы о нём, об Иоханане... говорили? — Авиталь еле дождалась, пока Гершом и Дани закончили есть и убежали на улицу. «Пусть сердится, если хочет», — храбрилась она про себя.
Но отец, сгребая ладонью крошки, невозмутимо, будто ждал вопроса, ответил: