— О нём.
— И... что? — обрадовалась Авиталь.
— Он назвал себя Коль Корэ ба-мидбар, Глас Вопиющего в пустыне.
— В пустыне?
— Сослался на место из Исайи, там где «в пустыне приготовьте путь Господу, прямыми сделайте в степи стези Богу нашему».
— Так он за пророка себя выдаёт? — встряла Хана.
— Спросили и об этом. «Нет, говорит, я не пророк». — «Илия?» — «Нет, не Илия». — «Мессия?» — «Нет». — «Что ж ты крестишь, если ты не Мессия, не Илия и не пророк?» — «Я, говорит, крещу вас в воде в покаяние, а тот, кто идёт за мной, будет крестить огнём и Святым Духом. Я, говорит, недостоин развязать ремень Его обуви. У Него в руке лопата, он очистит гумно своё, соберёт пшеницу, а солому сожжёт».
Авиталь слушала затаив дыхание. Хана силилась понять, но не могла; лишь с жалостью смотрела на дочь: «Это ж надо было из всех парней в Иудее выискать... такого!»
— И за ним идут... толпы? — растерянно протянула она.
— Вряд ли у нас в синагоге найдётся семья, в которой о нём ещё не слышали. А скоро вряд ли найдётся такая, в которой кто-нибудь бы им не увлёкся. Сыновья Иуды за ним пошли, у Леви внук туда же. Да что далеко ходить! — Шамай всплеснул руками.
Авиталь вспыхнула.
— И он вот об этом людям говорит, об... об огне, о пшенице? — допытывалась Хана; тревога её росла: «Помешанный, и дочь туда же».
— Не только. Призывает помогать бедным пищей и одеждой, мытарей учит не обкрадывать народ, воинов — никого не обижать.
— Вот видишь! — Авиталь вскочила. — Я же говорила тебе, папа, что он хорошему учит!
— Тут всё глубже гораздо, — раздумчиво проговорил Шамай, но Авиталь перебила:
— Да просто он лучше всех вас проповедует, вот вы ему и завидуете!
— Не смей дерзить отцу! — осадила её мать.
— Ты не понимаешь, что значит «недостоин кому-то ремень обуви развязать»? — вскипел и отец. — Он кого-то выше себя и всех остальных почитает. К нему уважаемые люди идут — он им в лицо, что они «порождения ехидны». А кого-то он до Бога вознёс. «Божий Сын» — это от него же слышали! Как тебе такое? Это или богохульство, или...
Авиталь села.
— Папа, — серьёзно и тихо сказала она, — я не знаю, что он хотел этими словами сказать, но он не лжёт. Я ему верю. Может, если бы вы с мамой сами его услышали...
Шамай задумчиво смотрел в сторону и ничего не ответил.
***
Ночью Авиталь долго не спалось. То ей представлялись «толпы» каких-нибудь черноглазых и светловолосых красавиц тоже, как она, влюблённых в Иоханана и с упоением его слушающих. То слышались строгие слова Писания о том, что священники не должны брать за себя отверженную или опороченную.
Но ведь это не про неё! Что ж, бежать к нему оправдываться?
«Господи мой, устрой всё Сам, пожалуйста. Если нужно, дай ему понять всё обо мне правильно. Но самое главное: убереги его от несправедливого людского суда и помоги до конца совершить то дело, к которому Ты его призвал...»
И толпы воображаемых красавиц, и слова о священниках внезапно рассеялись. И уже после того, как молитва была произнесена, Авиталь осознала, о чём попросила.
Там, у Иордана, у сына священника Иоханана есть дело, к которому его призвал Всевышний. И дело это гораздо важнее и нужнее, чем маленькая любовь Авиталь, которая до этой минуты казалась ей центром Вселенной.
Глава 22. НЕНАВИЖУ
Авиталь шла на поле, несла Хариму деньги и инжирный пирог. Деньги передал Шамай. Он по совету дочери пошёл было договориться с парнем о волах, но Харим участливо предложил: «Если Вам некогда, то я сам могу вспахать; а хотите, и засею, у меня семена хорошие». На том и порешили.
Пирог, бережно укутанный в чистое полотенце, Авиталь несла от себя, из благодарности.
Уже несколько дней подряд на этой дороге ей чудилось, что за ней кто-то следит. Но сколько ни оглядывалась она на придорожные кусты и деревья, никого не могла заметить. Сегодня же странного ощущения не было.
Харим сидел на взгорке и, насупив брови, ковырял углом мотыги пятку — видимо, не мог вытащить занозу.
— Ты бы ещё плуг взял.
Харим отрешённо посмотрел на девушку, отложил тяпку и принялся колупать пятку большим пальцем.
— Помочь? Я любой узел развязать могу, даже самый тугой.
— Вот гадость, — задумчиво проговорил здоровяк, — уже с час так сижу.
— Давай посмотрю.
Авиталь присела, Харим вытянул ногу. В середине пятки было маленькое тёмное пятнышко, грубая кожа вокруг была разодрана в клочья.
— Так неудобно совсем, — сказала Авиталь, повозившись с Харимовой ногой. — Ты бы её на камень положил что-ли...
Принялись высматривать подходящий камень. Были всё мелкие или острые.