Стой, Авиталь. Стоит ли бежать за ним? Нужна ли ему ты — ты, ещё там у костра давшая ему понять, чтo он для тебя? Разве не понял, разве слеп был он, умный и чуткий, разве не догадался, что судьбу свою ты предложила ему в ту памятную ночь? Полгода ты терялась в догадках, почему он не ищет тебя, подыскивала ему десятки оправданий... А вот он здесь, в Иерусалиме, и с двух шагов не узнал и не окликнул тебя.
Когда-то ты приняла его пристальные взгляды за участие и сострадание. А были ли они такими? Холодные, неумолимые взгляды... Да ведь он осудил тебя тогда! За фальшь с Эламом, за двуличие, за кокетничанье с ним, чужим мужчиной, при женихе, за всё мерзкое, что в тебе увидел. Осудил жестоко, без снисхождения к неопытности, осудил без милости, как судят прелюбодейку! Осудил и забыл!
Столько смиряться и ломать себя, пытаться стать достойной его, стремиться к чистоте и почти касаться её — чтобы в конце концов осознать, что на тебя взглянули лишь как на развратницу и обманщицу и выкинули из памяти!
«Священники не должны брать за себя опороченную»... Не нужна ты ему, Авиталь. Никому не нужны объедки.
Да будь же проклята та ночь и эта безответная любовь к... к палачу!
Оставайся святым, небесный ангел Коль Корэ, сын священника Иоханан. А недостойная тебя грязная Авиталь не будет больше строить из себя овечку. Иди своей дорогой, а Авиталь...
Если бы она глянула вверх, она увидела бы, как над рынком встревоженно кружит стайка голубей. Но Авиталь видела только пыль и мусор под ногами и сквозь зубы шептала одно-единственное слово:
— Ненавижу!
***
«Ненавижу, ненавижу, ненавижу!» — звенело в ушах. И тут звон этот перекрыли раскаты такого нечеловечески гулкого голоса, что Авиталь втянула голову в плечи.
— Вот кто мне библиотеку вверх дном перевернул!
Она очнулась: перед ней на прилавке громоздились свитки, а рядом стоял, хитро прищурившись, знакомый старик. Авиталь подняла на него бледное лицо со сверкающими яростью глазами, и в кривой улыбке старика что-то дёрнулось. С мгновение он вглядывался в неё; взгляд был умный и острый, как шило.
— Нечего рот разевать, — прогремел он вдруг сердито, — помоги-ка пожилому человеку донести покупки до дому.
«Хоть в львиный ров теперь», — Авиталь стиснула губы и наклонилась было к корзине у ног старика. Тот остановил её:
— Куда? Это я сам. А вот это тебе, — он сунул ей в руки только что купленные свитки, поднял свою тяжёлую корзину и пошёл прочь.
— Сдачу! — кинулся вслед продавец.
— Нищим отдай, — отозвался покупатель не поворачивая головы.
Старик не торопился, но шёл быстро. Роста он был среднего; широкий торс несли крепкие кривые ноги. Авиталь представилось, что это какой-нибудь мистический Гефест ведёт её в подземную кузницу. «И дом у него страшный и тёмный... Ну и пусть, всё равно теперь!» — и она прибавила шагу, едва поспевая за спорой походкой старика.
Рынок заканчивался с одной стороны лавкой обувщика. Они миновали её, когда старик неожиданно остановился и опустил корзину на землю. Скомандовав Авиталь «стой тут», он круто развернулся и пошёл к навесу. У прилавка он снял с правой ноги сандалию и швырнул её мастеровому на стол, заваленный подошвами, кожаными ремнями, крючками и нитками. Жиденькая очередь недоумевающе расступилась.
— В третий раз приношу. Или пришей нормально ремень, или заставлю тебя её съесть, — прогрохотал старик, ткнув пальцем в сандалию. Он вернулся к Авиталь, поднял корзину и пошёл дальше босой на одну ногу.
Она снова двинулась за стариком, а сзади раздался визгливый голос выбежавшего на дорогу обувщика:
— Носить надо... как люди!
Старик не слушал и не слышал. Авиталь обернулась: обиженный лавочник махнул рукой и вернулся к своим подошвам.
***
Старик отпер три уже знакомых девушке замка и пропустил её в дом. Исчезла жуткая кузня — внутри было по-весеннему светло и по-прежнему безукоризненно чисто. Рассеялся и фантастический Гефест: старик повозился у порога с одинокой сандалией и понёс корзину в кухню, кивнув Авиталь на знакомую комнату слева.
— Свитки туда. Да ты знаешь.
Авиталь вошла в приоткрытую дверь и ахнула: совсем немалая комната с двумя узкими окнами была с пола до потолка заставлена полками и шкафами. Книги: свитки, папирусы, пергаменты, манускрипты, кодексы... Узкие и широкие, в толстых чехлах из разноцветных кож, в плотной ткани и без чехлов вовсе; полуразвернувшися и перевязанные ленточкой, на валиках и без них, с печатями и без печатей; были даже в прямоугольных деревянных коробках и в глиняных сосудах.