Несколько смятых папирусов, впрочем, валялись на полу под широким столом, с которым Авиталь неудачно познакомилась в прошлый раз. На столе вразброс лежали папирусные листы, уже надписанные и ещё чистые, и письменные принадлежности.
Хозяин вошёл в комнату, поставил на стол зажжённый светильник — в комнате стало совсем светло — и взял у Авиталь свитки.
— А почему эти на полу? Поднять? — она кивнула под стол.
— Не вздумай! — гаркнул старик. — Не вздумай и пальцем это тронуть. Такая дрянь! Сжечь не успел. И время бы не тратил на эти писалки, если б знал заранее. Такое безголовье! Ну хоть вот эта складушка, — он кряхтя наклонился, поднял одну из рукописей и с насмешливой важностью прочёл: “Ложь неизменно хранит нам верность”. Кому это — нам? Опрометчивое и недозволенное от имени всех людей мира заявление. Или вот ещё перл: “Все хорошие люди рождаются от улыбок”. От улыбок! Тебя мама от улыбки родила? Меня — нет! Ни мыслей, ни чувств, ни способностей; одно словесное недержание, а цель — самовосхваление.
— Зачем же тогда покупаете? — сдерживая смешок, поинтересовалась Авиталь. Недавние горести, если не исчезли, то уж точно не были с ней здесь и сейчас.
— А вот этот «шедевр» аж из Рима, — он поднял другой свиток, покрутил в руках, отбросил, — «История персов». В двухсотый раз пережёванная, на сей раз неумеренно усердным греком. Пусто, избито, без искры собственной мысли, но кучеряво — опять же, выпендрёжа ради. Зачем покупаю? Ищу бриллиант в навозной куче.
— И находите?
— Столько приходится перелопачивать дерьма... — старик неподдельно вздохнул и оставил без внимания гримасу Авиталь на грубое слово. — Но не без надежды. Вот тут, смотри. Парень лечился и учился в Египте, сейчас в Риме на родине. Луций Сенека, кажется так. Я писал ему, кое-что подправил в его работах. Золотая голова! У этого шансы стать рядом с Аристотелем. Ради таких жемчужин и роюсь в кучах мусора, как эзопов петух.
— Может... может быть те, кто пишут плохо, просто не знают, как правильно? Их никто не научил, вот и выходит у них так, — увлекаясь, проговорила Авиталь. Она присела на краешек стула у стола. Уходить ей не хотелось. Старик, резкий и открытый, нравился ей всё больше. Его уверенность, разумная речь, даже грубые манеры уже не пугали её.
— Не хотят учиться! Учёба труд. Труд каторжный. Учиться — это сравнивать себя с великими и ненавидеть свои работы. А уж тем, в кого Всевышний вложил зерно таланта, и подавно! Это вечное собой недовольство и горы труда. Взрастить это зерно и оставить плоды потомкам удаётся единицам. У этих же пустозвонов, — старик указал под стол, — потакание собственному тщеславию. Поди укажи кому из этих писак на их ничтожество — бурю подымут.
— «Взрастить зерно», — повторила Авиталь, вспомнив прополку и свои подвиги на поле. — Зерно вырастить, оказывается, жутко трудно. А у кого надо учиться? Кто такие эти великие? — глаза её загорелись; вдохновение старика передалось и ей.
— Вот! — он шагнул к шкафам и стал один за другим доставать с полок увесистые свитки. — Платон, Аристотель, Геродот, Гомер... Это... Это не знаю как сюда попало, — он оглядел один из рукописей и отложил в сторону, — Эврипид, Софокл, Цицерон... Я уж не говорю о наших: Давиде, Асафе, Шломо...
Авиталь подошла ближе. Отложенный свиток показался ей знакомым. Она развязала и слегка развернула его. Два столбца стихов, один на латинском, другой на арамейском. Над первой строфой размашистым почерком была надпись на латыни. Авиталь поняла общий смысл: «Уважаемому Александру с благодарностью от автора».
— У меня есть эта поэма! Мне подарил Эл... Мне подарили почти такой же свиток. Только без надписи. Постойте... Так Александр — это Вы? Вы перевели эти стихи, правда?
Старик одобрительно пробурчал что-то невыразительное, сложил на столе отобранные манускрипты и ткнул пальцем:
— Вот. Вот у кого нужно учиться.
***
Авиталь забыла и про время, и про старика, и про то, где она. Страдали, смеялись, добивались справедливости, боролись с судьбой и покорялись ей герои поэтов и драматургов. Рассказывали о неведомых землях и народах историки. Рассуждали, морща лоб, философы.
Она опомнилась, когда в светильнике кончилось масло, и пламя, мерно покачиваясь, угасло. Свет в окне потускнел: начинался вечер.
Не обнаружив хозяина в библиотеке, она вышла в главную комнату и тут услышала из-за ширмы раскатистый храп. Старик, видимо, тоже позабыл о гостье и лёг вздремнуть. У стены, сладко потягиваясь, тёрлась кошка.
«Наверное, он всё-таки хороший человек, хоть и ругается по-солдатски. У злых хозяев животные запуганные».