Много стихов плакали о неразделённой любви. Авиталь невольно вспоминала страдающее лицо Элама. «Это только у поэтов: красивые строки, надломы и тоска, и все девчонки мечтают, чтобы по ним так сходили с ума. На деле же всё мельче, несуразнее и... гажe».
Она развернула новый свиток. Глаза привычно скоро побежали по строчкам, но в середине она остановилась и начала читать заново, медленнее.
...Долгую трудно любовь покончить внезапным разрывом,
Трудно, поистине, — все ж превозмоги и решись.
В этом спасенье твоё, лишь в этом добейся победы,
Всё соверши до конца, станет, не станет ли сил.
Боги! О, если в вас есть состраданье и вы подавали
Помощь последнюю нам даже и в смерти самой, —
Киньте взор на меня, несчастливца! и ежели чисто
Прожил я жизнь, из меня вырвите злую чуму!
Оцепененьем она проникает мне в жилы глубоко,
Лучшие радости прочь гонит из груди моей, —
Я уж о том не молю, чтоб меня она вновь полюбила
Иль чтоб скромной была, что уж немыслимо ей,
Лишь исцелиться бы мне, лишь бы черную хворь мою сбросить,
Боги, о том лишь молю — за благочестье мое. *
«Где-то это я читала или слышала, что мужская любовь сильнее, чем женская? Неправда... Я ведь, если начистоту, люблю ничуть не слабее, чем этот поэт. И как ни отрекайся, как ни заглушай в себе эту мятущуюся любовь к Корэ, не вырвать мне её из сердца, как сердца из груди не вырвать. Я просто ею когда-нибудь задохнусь...»
***
— Стихи любишь? Сама пишешь? — спросил Александр над её плечом.
— С чего Вы взяли? — Авиталь пришмыгнула носом и резко вытерла глаза.
— Кто в пятнадцать лет не сочинительствовал!
— Мне семнадцать.
— Ну, это пусть. Вот папирус, покажи-ка себя.
Авиталь встала к столу, взяла перо, нервно покрутила его в пальцах: «Не про Корэ же ему стихи показывать». Она вспомнила своё старое:
Вечер сумрачен и тих —
Невесёлым выйдет стих...
Александр прочитал до конца, поморщился:
— Это не плохо. Это очень плохо.
— Почему? — лицо Авиталь обиженно вытянулось.
— Потому что ни о чём; горелая лепёшка.
— Как это ни о чём? Это обо мне... О том, что я люблю, что чувствую...
— Лапуля моя, то, что ты умеешь чувствовать, — прекрасно. Но здесь чувств никаких нет, и изложено корявенько. Что ещё?
Авиталь вспыхнула от досады и обиды. Бросить эти его дурацкие свитки, сбежать отсюда, да дверью погромче хлопнуть — но она скрепилась. В конце концов, сбежать она всегда успеет, а старик по крайней мере не льстит. Может, чему-нибудь она у него и научится. Она написала ниже:
Тень в овраге спит колечком,
Зябко кутаясь в туман.
Туч лохматые овечки
Сонно бродят по холмам...
— Это лучше. В тебе есть искра, — похвалил Александр, тщательно прочитав второе.
Авиталь просияла. Неодобрение старика звучало горько, но тем слаще была похвала.
— Но это и не совсем хорошо. Образ нескладный — неправдивый образ: тень колечком. Что, если:
Тени спят, бормочет речка,
Зябко кутаясь в туман.
А?
— Мне по-моему больше нравится.
— А ты ещё и упрямица. Ну, колечком так колечком. А первое — в мусорку. Лучший слуга поэта — мусорная корзина.
— Просто у Вас вдохновения не было на первое.
Александр поднял брови и уставился на Авиталь.
— Ну... мне так кажется. Вдохновение не только тому, кто пишет, нужно, но и тому, кто читает. Тогда и среди изъянов можно прекрасное найти.
— А-ай! — досадливо отмахнулся старик. — Обычные отговорки бездарей и лентяев. Если тебе всё в своей работе нравится, ты — посредственность, ремесленник, бесталанность. Мастер же, сознавая своё несовершенство, вечно собой недоволен. Это и есть признак истинного таланта. Мне всякий раз трудно встречаться со своей работой. Боюсь её упрёков. Мастер знает и видит, что его работа должна и может быть лучше. Для бездарности же идеал — он сам. Учить такого бесполезно, ибо учиться ему нечему.
Александр так воодушевился, что Авиталь показалось: от громовых раскатов его голоса звенят в окнах стёкла. Она вжала голову в плечи. Старик перестал махать руками и замолчал.
— Соседи подумают, что началось землетрясение, — засмеялась Авиталь. — И ещё... Вы меня переспорите не потому, что Вы правы, а потому что у Вас голос громче и... и слов Вы знаете больше моего. И вообще, мне кажется, мы говорим о разных вещах.