Над её лицом, над большим горбатым носом хмурились густые брови; глаза... — но не те, не синие! — смотрели озабоченно и тревожно.
Она снова прикрыла веки, чтобы поймать ускользающее блаженство, разлившееся было по телу, но оно исчезло, развеялось. Остались только тепло и странная лёгкость.
— Ну и брови у тебя, Харим. В них птицам небесным можно вить гнёзда, — слабо улыбнулась Авиталь, приходя в себя, и вдруг спохватилась: она на руках у чужого жениха. — Поставь меня на землю!
— «Поставь»! Ты ж не ваза.
Харим бережно опустил её на землю, подобрал пук соломы и подложил под голову.
— Сейчас воды принесу, она в мехе у брата.
— Нет, не надо, мне уже лучше. — она привстала на руках, но парень остановил.
— Э нет, полежи пока. Отчего в обмороки падаешь? Мало ешь и плохо спишь?
— Угу.
Харим подобрал серп и принялся срезать её ячмень.
— Откуда ты здесь, и так вовремя? Вы же убрали своё ещё вчера.
— Мы старому Леви помогали, я мимо шёл.
Авиталь откинулась назад и стала смотреть в небо. Какое оно! — весеннее, свежее, молодое; и ветерок — юный; и птицы теперь всё время парами: весна! И как всё-таки прекрасен мир, если на мгновение забыться!
Было что-то в этом мгновении такое счастливое, такое неимоверно блаженное... Руки. Тёплые, сильные, любящие руки. Только не те, не те! А если бы... А если бы взаправду это были е г о руки?
Авиталь прикрыла глаза, но тут окончательно развеялись и тепло, и лёгкость, наполнившие ненадолго её душу и тело. Не могло этого быть и не будет! И сразу же впился острым зубом ей в грудь давнишний вопрос: почему? Чем же, чем не подошла она ему?
Авиталь села, и закрыв лицо руками, сдавленно прокричала:
— Я его недостойна!..
***
— Может это он тебя недостоин.
Авиталь отняла руки от лица: Харим, разогнув спину, стоял к ней в полоборота и отирал лезвие пучком соломы.
Как на страшное кощунство, не думая, об одном ли человеке они говорят, и даже не удивившись неожиданному замечанию, Авиталь вскричала:
— Как ты можешь такое говорить? Да он... Он чище, чем ангел и святее, чем пророк!
Харим невозмутимо пожал плечами:
— Пусть. Каждому своё. Только зря ты себя унижаешь и так убиваешься, — и снова нагнулся к колосьям.
Авиталь ошарашенно смотрела в спину Хариму. Выходит, он знает о ней и Корэ; знает, видимо, давно, раз говорит об этом так спокойно. В этом неуклюжем толстокожем человеке, оказывается, внимательность и участие простирались далеко за грань помощи физической. Он и на людей смотрит как-то иначе, чем все. Для него люди — словно дети, на которых невозможно всерьёз сердиться, а нужно щадить и помогать.
А что если рассказать ему обо всём? Излить душу, спросить совета... Это не будет предосудительно; к тому же, у него есть невеста.
Авиталь выдохнула, набираясь храбрости, но, взглянув на Харима, не решилась начать.
«Я мужчина, — словно бы ответило ей его повёрнутое профилем лицо, — я хозяин своего мира, и в нём нет места другим мужчинам и любви к ним». Но в то же время, как ни противоречиво, в этом загорелом лице были и сочувствие, и понимание к её страданию.
Вдруг парень присел на корточки и вполголоса позвал её к себе. Авиталь поднялась, подошла. На краю поля, затенённое редкими колосками, скрывалось небольшое жаворонье гнездо. Из него на широкую ладонь Харима карабкался маленький пушистый комочек, рядом пищали ещё четыре, а недовольная мать прыгала туда-сюда по краю и рассержено хлопала серо-коричневыми крыльями.
— Ой, она тебя клевать сейчас начнёт, — зашептала Авиталь.
— Ну, ну, не бойся, глупенькая, — ласково уговаривал Харим птицу, поглаживая её по головке указательным пальцем. Детвора тем временем вся перекочевала к нему в руку. Мамаша покрутила головой и неожиданно перескочила к детям, сложила крылья и принялась устраиваться. Через минуту всё семейство блаженно притихло, будто нигде им не было так уютно, как там, куда они попали.
— Ах, Харим! — восторженно воскликнула Авиталь. — К тебе, кажется, и змея охотно приползёт нянчить детёнышей! Весь ты словно один сплошной сгусток доброты!
— Хочешь подержать? — парень осторожно переложил одного птенца ей в раскрытые ладошки, но тот тут же запищал и забеспокоился.
— Ему у меня плохо, — горестно вздохнула Авиталь и вернула комочек обратно. — Нет во мне такого спокойствия, как в тебе.
— Ты сама с собой воюешь, — сказал Харим, возвращая птенцов по одному назад в гнездо, — а мне сражаться с собой неинтересно.
— Ты, наверное, ни с кем и ни с чем не воюешь.