— Отчего же. Мне интересно покорить себе природу. Заставить землю приносить самые лучшие плоды; воду — течь там, где я хочу; огонь, воздух, железо и дерево — подчиниться моим рукам и моей воле.
— Ого! А с виду совсем непохоже, что в тебе такой... свой мир. И ты сейчас говоришь не хуже, чем Александр! Ну тот смелый старик, который осенью с римлянами...
— Помню.
— Знаешь, какой он умный! У него книги, и переводы, и стихи... Он философ.
— А, это из тех, кто вечно в поисках смысла жизни? — добродушно-насмешливо отозвался Харим.
— Разве это плохо?
— Кто говорит, что плохо? Это то, что им нравится. У каждого свои игрушки.
— Ты, кажется, никого не судишь.
— А кто я такой, чтобы судить? Мне приятнее есть лепёшку с мёдом, чем о ней думать. Им — наоборот. Но жалко, если в конце концов они так и не умеют разглядеть того, что всё время лежало у них под носом.
— Ой, Харим, а ведь ты тоже сейчас философствуешь!
— Звеню погремушкой, — засмеялся парень и заговорил вдруг серьёзно: — Всё, что нужно знать человеку, Господь оставил в Торе. Там вся философия, от макушки до пяток. А всё остальное — игрушки и забавы. Никакое человеческое не перешибёт и не переплюнет Божье. Вот это надо помнить.
— А теперь ты говоришь почти как... он, как Коль Корэ. — Авиталь дико покраснела, но не потупилась; смотрела с вызовом, лишь чаще задышала. — Где он сейчас, не знаешь?
— Иоханан? Говорят, после Песаха вернулся к Энону, что близ Салима. Крестит там.
Вот, оказывается, как всё просто было узнать. Но над волнением, охватившем её, снова поднялось то же невольное сознание, что что-то великое и ей неподвластное совершается в судьбе и её, и Иоханана.
Харим помолчал и вдруг спросил:
— Ты слышала о том, что было в Храме на Песах?
— Это когда какой-то назарянин выгнал оттуда торговцев и менял?
— Его зовут Иешуа, он родственник твоего Коль Корэ. Это о нём Корэ говорил нам тогда у реки.
— Я этого не помню, но папа тоже что-то об этом упоминал.
— Вот его-то я и хотел бы увидеть и послушать. Человек, так открыто заступившийся за Божье, стоит того.
*Гай Валерий Катулл, 76, пер. Перевод С.В. Шервинского
Глава 24. У СТАРИКА
Об увлечении дочери стихами Шамай с Ханой почти не знали, не интересовались. Авиталь пробовала раз прочесть матери несколько своих строк, но та выслушала рассеянно и вместо отзыва стала ворчать на прихотливую заказчицу.
Отцу дочь стихов не показывала, но после разговора об Иоханане старалась быть с ним почтительнее и послушнее. «Как бы я ни защищала Корэ, он бы не одобрил моей грубости с папой, а Господь и подавно». Шамаю покорность и ласковость дочери были как елей на душу; к тому же все знакомые расхваливают теперь его Авиталь налево и направо, а про неприятность с Эламом уже никто, кажется, и не поминает. Как не быть довольным: дочь занята хозяйством, трудится на поле, а где иногда пропадает по полдня — неважно, — верно, помогает соседям.
О литературном наваждении знал Харим.
— Твой отец знает, что ты учишься своим стихам у этого твоего Александра? — раз спросил он, когда они пололи чечевицу.
— Папа своим занят, а меня не расспрашивает и не сдерживает ни в чём, — простодушно ответила девушка. — А почему ты спрашиваешь?
— Я так понял: старик деньги в рост даёт.
— Так ведь римлянам-то можно.
— Не только римлянам. Э, да не важно. Значит, философ и поэт?
— И ещё переводчик. Он столько всего знает! И самое главное: никогда не льстит и не старается понравиться. Слышал бы ты, как он разгромил стихи одного важного дядьки! Тот подлизывался-подлизывался, а всё равно получил по затылку! Хотя, мне кажется, дядька этот безнадёжный бездарь... По глазам видно. По глазам всегда всё видно, правда? И слов не нужно. И глупого видно, и чванливого, и честолюбца, и... всякого. А мне Александр сказал, что во мне есть искра.
— Искра! — буркнул Харим, окинул взглядом её личико и фигурку и снова заработал мотыгой.
Авиталь приостановилась, заговорила задумчиво, как бы сама с собой:
— Папа о стихах не знает; да мне и неловко было бы их ему показывать. Не то, что он осудил бы... Вот Това — Това бы сразу осудила.
— Това — мачеха Ицки?
— Ага, она. Для неё всё, что не связано с синагогой, и Храмом, и молитвами, и постами — всё грех. Я вот иногда думаю — вроде ничего в ней нет плохого, и говорит она мало и правильно, но так она от себя отталкивает... Она пустая какая-то. Любви в ней нет. Но больше всего меня мучает, что он, может быть, тоже осудил бы меня за стихи.
Девушка опустила голову. Харим продолжал работу; не перебивал, не отвечал, но слушал внимательно. Авиталь совсем перестала его смущаться: о Корэ он знает, никого не судит, у него есть невеста, и вообще рядом с ним можно не притворяться, не выискивать слова, а говорить как есть и молчать сколько хочется.