— Иоханан... он, конечно, не такой как Това, но... Он праведный и набожный всем сердцем, целиком. Он словно светом Господним наполнен. А стихи и книжки — земное какое-то.
— А о чём твои стихи?
— О природе, о... жизни, — Авиталь хотела сказать «любви», но не сказала: Харим о её любви к Корэ слушал и говорил неохотно.
— Как будто может быть природа и жизнь без Бога!
— Хм! Я с этого угла и не смотрела. Вот и Александр говорит, что в человеке дар только от Всемогущего. Ну да, перед Господом-то мне совсем не стыдно за свои стихи. Выходит, ничего плохого в них нет?
— Эх, ребёнок ты совсем. Человек без кожи.
— А ты на лицо молодой, а духом словно убелённый сединами старец. В глазах — «мудрость веков». Интересно, откуда? Ты ведь, кажется, и книг не читаешь?
— Почему, книги я люблю. Эти игрушки и мне приятны.
«Но мудрость твоя — не из книжек, — подумала Авиталь. — Этой спокойной разумности, рассудительности в книжках не наберёшся; она откуда-то изначала, наперёд бывает вложена. Ну конечно же тоже Тобой, Господи! Правильно Харим говорит: всё от Тебя, Тобой и к Тебе».
— Если тебе нравится и перед Богом не стыдно, то пиши свои стихи и никого не бойся. Я бы не боялся.
***
— Вот глупость! — хохотал Александр над очередным сочинением ученицы. — Ну если ты под деревом, на дереве листва, а луна прячется за этой листвой, как она оттуда на тебя «смотрит бледным оком»? Я уж не говорю об избитом «бледном оке», — редкий рифмоплёт не обзывал так несчастное светило, — но как её сквозь такой заслон вообще видно?
Авиталь изо всех сил держалась, чтобы не разреветься. Уже дважды после безжалостного разбора её трудов и жёстких насмешек старика она, хлопнув дверью, бежала домой и давала себе зарок больше ему стихов не показывать. И всё-таки возвращалась: старик высмеивал за дело; перечитав непутёвые строчки, казавшиеся ей поначалу гладкими, она потом видела их уродливость и соглашалась: учитель прав.
— А дальше ещё лучше: небо-то у нас, оказывается, всё в белых тучах! Ну и луна у Авиталь — сверхмощная! Пробила светом и тучи, и ветви с листвой!
— Не троньте своими критиканскими лапищами этот литературный шедевр! — в отчаянии выкрикнула Авиталь, кинулась к двери... и тоже вдруг захохотала.
Шкафы дрожали от раскатов смеха; Александр отирал рукой слёзы, Авиталь, красная, обмахивала лицо платком.
— Вы можете хотя бы иногда не издеваться так открыто? — отсмеявшись, жалобно-укоризненно попросила она. — Мне и так совестно Вам всё это показывать.
— Нет, не могу, — весело отозвался учитель и добавил без шутки: — а совестно совершенно напрасно.
***
Не насмехался Александр только над строками, в которых сквозило чувство к Иоханану. О любви своей Авиталь нарочно старалась не писать. Вытравить её она решила вот каким самоубеждением: «Он меня на самом деле не заметил; мне всё показалось: и его взгляды, и то, что он ко мне неравнодушен». От такого уверения ей вправду немного легчало, —оставалась только злоба на себя и свои фантазии, — но тоска её невольно отражалась почти в каждом стихотворении. Александр обходил такие строки молчанием.
От лиц, мельканий, взглядов, жестов, слов
Я убегаю в лучший из миров.
Там небо – море! И из-под земли
В него уходят тучи-корабли;
Там ели колят копьями закат,
И склоны гор рубинами горят.
Там звёзды ночью шепчутся с луной;
И самый буйный вихрь осёдлан мной.
Там бьют в глаза бесстрашные лучи,
Там башни, битвы, латы и мечи;
И робкий плеск фонтановой воды,
И тишиной залитые сады.
Там всех счастливей тот, кто одинок.
Там боль — любви растерзанной цветок…
И честность, и отвага на века,
И ласка, и улыбка, и тоска.
О, этот мир прекрасен и глубок;
Там всё, и все, и всюду—вечный Бог!
И в этих красках, в этой красоте
Сжимается и блекнет бытие.
И что мне мельтешенье лиц и слов
В ярчайшем из придуманных миров...
Среди множества рукописей в библиотеке учителя она обнаружила два свитка его стихов: один очень старый, времён его молодости, другой сравнительно недавний, и оба посвящены одной женщине. Над первым она проплакала целый день, а второй, разочарованная, даже не дочитала до конца.