«Натужные стихи, стихи от безделья. Такая воистину большая любовь жила в нём однажды — и так постарела и износилась... Неужели и моя износится? Нет! Не хочу, не стану я мусолить мою любовь к Корэ. Лучше заживо похоронить, чем оживлять покойника». Ей и в голову не пришло расспрашивать учителя о возлюбленной: знала, что не расскажет. Рассказывали свитки, и выходило: боль и мука, и тоже не вышло, не срослось.
В некоторых стихах её поразила похожая на происходившую в ней борьба любви и ненависти.
Odi et amo. Quare id faciam, fortasse requiris.
Nescio, sed fieri sentio et excrucior.
Ненавижу, любя. Как можно так чувствовать сразу?
Не знаю и сам, но пыткою этой истерзан. *
«Кажется, ненависть — это любовь, которая страшно рассердилась,— раздумывала Авиталь. — Неудовлетворённая, голодная любовь. Хм. Выходит, и ненастоящая? Настоящая благословит и отойдёт в сторону, а проклинать и ненавидеть не станет. Ах, скорее бы во мне всё это отболело и умерло!»
***
Авиталь с удивлением обнаружила, что заискивали перед её учителем не только мужчины, но и женщины. На базаре торговки и покупательницы провожали заметного старика взглядами. Некоторые пробовали заигрывать, но Александр или отделывался коротким резким замечанием, чаще же равнодушно молчал и проходил мимо.
Растерянные или рассерженные, кокетки тут же принимали безучастный вид, но Авиталь видела их досаду, и в ней побулькивало льстивое удовольствие. «А вот со мной он по-отечески заботлив и даже вежлив. Отчего, как вы думаете? Надо уметь себя правильно поставить. И держаться так, чтобы тебя уважали», — вот что наставительно и немного свысока посоветовала бы она всем этим тёткам. Ох и задирала же нос тогда наивная девочка.
Однако длилось её торжество недолго. Вскоре она заметила, что и Александр исподтишка улыбается бойким шуткам, и что женское внимание ему гораздо приятнее, чем он показывает. «Неужели ж и этот кусок стали можно лестью растопить?» — разочарованно и уныло спрашивала она себя; зато спесь её скоренько улетучилась.
Был ещё один случай, озадачивший её не на шутку. Однажды они с учителем возвращались с рынка, нагруженные корзинами. У двери дома Александра его поджидали двое римлян. Авиталь поначалу испугалась: не арест ли? Но старик не выказал ни недоумения, ни испуга. В руках у одного из посетителей был небольшой, но тяжёлый узел. Втроём с солдатами они едва заметно и загадочно между собой переглянулись, а девушка почувствовала себя лишней. Она отнесла покупки на кухню и сразу распрощалась с Александром. Тот не остановил её, а странные гости вошли в дом, едва она вышла.
«Если они пришли просто занять или вернуть деньги, отчего у них такой нечистый, даже вороватый вид? Так же странно переглядывались между собой солдаты и тогда, осенью, когда он ругал императора. А ведь могли поколотить его, несмотря даже за заступничество Харима. Или отомстить позже. И всё-таки ничего ему не сделали. Серебро, да. И всё же... Что-то здесь не то».
Ощущение осталось дурное, но Авиталь вскоре выкинула неладную мысль из головы. Такой уж был характер: в тех, к кому привязывалась эта искренняя и пылкая душа, она любила и искала видеть только хорошее.
***
Вскоре её сомнения и подозрения развеялись вовсе. Было это так.
Однажды ввечеру Авиталь принесла назад взятые почитать у учителя книги. Темнело в это время года позже, и на улицах до самой ночи галдела детвора, прогуливалась молодёжь, отдыхали пожилые.
Дома на этот раз у него оказалось людно. Вообще к старику заходили часто, но по одному и по двое; негромко переговаривались с ним в гостиной, или он вёл посетителей в каморку без окон, смежную с библиотекой, по делам денежным, как верно приметил Харим. Девушка или отсиживалась в библиотеке, — зачитываясь, она всё равно ничего не слышала, — или уходила домой.
На этот раз в гостиной было человек двенадцать, больше молодёжи, и гудели возбуждённо; слышно было ещё во дворе. На её стук притихли. Авиталь хотела было с порога отдать свитки и уйти, но Александр мотнул головой на книжную комнату, мол, разложи сама по местам, а кто-то тут же запер входную дверь за её спиной на засов.
Из библиотеки она против обычая стала прислушиваться к разговору. Поняла немногое: несколько иудеев шли в Иерусалим (или из Иерусалима?), а шедший навстречу отряд римлян остановил их, круто развернул и принудил нести какой-то их груз. Кто-то убежал, кто-то пробовал сопротивляться, кого-то избили. Теперь бурно обсуждалось, стоит ли послать выборных к Пилату и пожаловаться на самоуправство его людей, или предпринять свои меры.
— К Пилату соваться не стоит, — пробурчал кто-то. — Он и слушать не станет, или перевернёт и обвинит во всём наших. Забыли что-ли знамёна? Еле живыми ушли.