Тонкогубый поднялся с места:
— Сегодня поздно что-то решать. Соберёмся в другой раз. Пусть каждый приведёт с собой тех, кому доверяет, тогда и продумаем, как всё устроить. Александр меня поддержит, так?
Старик не кивнул и не ответил; от неприязни ли к противному человеку, или от чего ещё.
— А сейчас по домам, — повелительно закончил тонкогубый, словно отрубил, и шагнул к двери.
За ним поднялись и последовали двое.
Простлюдин вдруг тоже вскочил, раскрыл руки как для объятий, на мгновение задохнулся от забурливших в нём переживаний и замычал:
— М... м... Мы им п... покажем, к... к... кровопийцам!
Он хотел говорить много, возвышенно, страстно, но скудные слова сжимали ему горло как верёвка мехи с перебродившим вином и не давали чувствам выплеснуться.
Его, заботливо приобняв за плечи, повёл к двери какой-то сердобольный приятель. На полпути заика круто развернулся и бросился к хозяину.
— С... спасибо В... Вам! — выдохнул он, подобострастно тряся дольше, чем было нужно, жёсткую руку старика; Александр осклабился.
К Авиталь неожиданно подошёл невысокий похожий на червячка человечек и заговорщицки проговорил:
— Элама приведёшь в следующий раз?
— Н-нет... — растерянно отпрянула девушка: «Есть, оказывается, люди, которые до сих пор не знают про мой позор... Кто это?»
— Почему нет? — деловито не отставал от неё червякастый.
«Потому что я его сильнее, а мужчины этого не прощают», — подумала Авиталь; в ответ же пожала плечами и отвернулась. Любопытный отошёл, поглядев на неё как на ненормальную.
Молодые люди по очереди распрощались с хозяином и разошлись, договорившись о следующей встрече.
***
Авиталь бежала домой и думала, как расскажет обо всём Хариму. Скоро, скоро, совсем скоро иудеи смогут освободиться от ненавистных завоевателей. Надо всем, всему городу рассказать о том, что надо готовиться к... К чему готовиться? К восстанию? Скорее, к войне. Да, как ни страшно звучит это слово. Но война эта не будет страшной и долгой. Может, и вовсе её не будет, если всем-всем договориться, и приготовиться, и... Ведь сдался же Пилат, когда иудеи уговаривали его убрать из Иерусалима знамёна с Тиберием.
Ах, если бы можно было просто убедить римлян уйти восвояси! Без кровопролития, без жертв, без всего ужаса. Александр бы убедил... А может, он для чего-то такого и хочет познакомиться с Пилатом лично?
* Гай Валерий Катулл, 85
Глава 25. ЗАГОВОРЩИКИ
— Харим! Харим, там собрание... Они против римлян решили собрать людей... и оружие... и распределить всё как в армии...
Харим выпрямился. Широкое загорелое лицо было по обыкновению невозмутимым.
— Ну, не делай же такое непробиваемое лицо! Чем бы тебя растолкать? Понимаешь, это всё очень серьёзно, и действовать нужно быстро!..
Авиталь чуть не задыхалась от волнения: в ней бушевало целое море новостей, но приходилось цедить его сквозь узенькое горлышко слов. Вспомнился заика; сейчас бы она над ним не смеялась.
Харим переложил серп в другую руку и приготовился слушать, хотя время для разговоров было неподходящее: началась жатва пшеницы. Авиталь поначалу хотела дождаться её конца, затем исхода дня, потом хотя бы полуденного перерыва, но не утерпела и бросилась к Хариму, едва они с семьёй пришли на поле.
— … и самое главное: нужно, чтобы об этом узнали как можно больше людей, понимаешь? — выдохнула она и опустила руки, которыми размахивала во время своего сумбурного рассказа.
— М, — промычал Харим и продолжил работу.
— Как это «м»? — рассердилась Авиталь. — И всё? Да разве ты не понимаешь?!
— Чего?
— Ну надо же ведь что-то делать!
— Что именно?
— Ты издеваешься? Римлян скоро можно будет выгнать из Иудеи! Надо готовиться, надо искать и вооружать людей, надо... — девушка вдруг замолчала и, вглядываясь в Харимов нос, взволнованно спросила: — Или... неужели... ты... трус?
Харим поднял голову, посмотрел на Авиталь. Тоненькая, коричневая, со съехавшим на бок тюрбаном-платком на голове, с худыми голенями из-под широкой рубахи, подпоясанной верёвкой, с горящими по-мальчишески глазами... Похожа на курёнка, который решил, что он уже петух, и задаётся. Парень наклонил голову и ласково усмехнулся.
«Нет, Харим не трус. Трус не пошёл бы в первые ряды оборонять своих от римлян, когда те стеной стояли на площади. Трус не стал бы защищать незнакомого старика от четырёх вооружённых солдат. Нет, он не трус. Но отчего ж тогда уклоняется от разговора? Ах, я знаю отчего!»