— Да ты меня всерьёз принимать не хочешь! Для тебя и взрослые-то — дети, а я вообще младенец неразумный!..
— Про «неразумного» выдумала; разум у тебя есть. Хорошо, хочешь начистоту, будем начистоту, хоть сейчас и не время, — Харим воткнул серп в землю и отёр пот со лба головным платком. — Что собственно ты или я можем сделать?
— Как что? Ну хотя бы рассказать другим... Объединиться...
— И для этого ходить на подпольные собрания к твоему Александру?
— Ну...
— Для чего? Когда нужно было идти к Пилату говорить насчёт знамён, все собрались и пошли, потому что знали, что так надо. И никого не надо было уговаривать. Чем кончилось, знаешь сама. Так было угодно Всевышнему. А все эти сходки — по-моему, бесполезная трата времени.
— Да почему же?
— Потому что поболтают-поболтают, до дела не доберутся, а важное упустят.
— Что важное?
Парень кивнул на поле.
— Жатва сейчас, Авиталь. От языка не убудет, мели им или молчи, а хлеб ждать не станет.
— Ну а после жатвы?
Харим задумался.
— Нехорошая затея — эти собрания, Авиталь.
— Да почему?
— Одно дело — честно сражаться за своих близких, когда им грозит смерть; защищать свой город, когда напали враги, или вступиться за веру. Другое — эти тайные сообщества и секретные объединения. Любой заговор пахнет гнилью.
— Но ведь римляне — враги! Если бы против своих заговор... И не заговор это вовсе! Что ж, по-твоему, терпеть, как они... сжигают дома и убивают людей?
— Они не сжигают дома и не убивают людей, ты знаешь. Я уверен, что большинство из них с охотой вернулись бы на родину, а не прозябали почти без дела в стране, где их ненавидят. Вдумайся сама: им здесь нечего делать, и они сами это рано или поздно поймут и уберутся восвояси. Родина — это там, где земля, дом, семья и вера. У них тоже это есть — не здесь. Не нужно им мешать это понимать. И себе повредим, и их разозлим. Не зря у Шломо: с мятежниками не сообщайся.
— Сидеть и ждать триста лет, пока они поймут, что масло с водой не смешивается?!
— Не сидеть, Авиталь, а делать дело — каждому своё. Жать хлеб, любить Бога, жить по Торе. Как римляне в этом могут помешать? Да не к этому ли призывает твой Иоханан? И Иешуа, о котором он говорил. Я ведь видел и слышал Его, Авиталь; там такая сила и мудрость — тебе бы послушать. Вот кончится жатва...
Авиталь побледнела от гнева: опять Корэ! Знал бы этот тихоня-умник, чего ей стоило отцепиться от мыслей об Иоханане! Едва выкарабкалась она из этого болота боли, только загорелась мечтой о свободе от римлян, и вот пожалуйста: Харим упёрся как вол и проповедует учение того, кого она всеми силами пытается забыть.
— Пусть прав Иоханан, пусть прав этот Иешуа, которого я не знаю... И ты тоже пусть прав: любить Бога и жить по Торе. Только причём здесь римляне? У Александра есть книжка с греческими баснями. Там в одной лиса увидела, как дикий кабан точит клыки об дерево. Лиса спрашивает: «Зачем ты это делаешь? Никакой опасности не видно, и охотников в лесу сегодня нет». А кабан ей в ответ: «Клыки мне нужны острыми; явись опасность — мне некогда будет их точить».
Харим нахмурился.
— Когда это ваше собрание?
— Так ты всё-таки пойдёшь? — оживилась Авиталь.
— Да.
«Он пойдёт, но без охоты. Он в своём уверен и идёт по жизни как медведь по лесу: грузно, уверенно, с толком. И ведь в нём правда есть толк, и слова его вовсе не глупы. Да и мне уже не так хочется туда идти... Будто бы один полный кувшин воодушевления разлили на два; а с полхотеньем не сделать дела хорошо.
Да нет же, нет, он послушает Александра и тоже загорится! Старик не из тех, кто бросает слова на ветер, не зря же его так уважают и слушают. И ведь всерьёз они настроены на борьбу с римлянами...»
***
К Александру Авиталь с Харимом пришли одни из первых: на половике у двери валялось всего с десяток потёртых сандалий.
Харим остановился у раскрытой двери, оглядел над головой скривившийся от старости косяк и аккуратным тычком ладони приладил отошедший угол. Смахнув с волос штукатурку, он вошёл в дом, разулся и сел рядом с Авиталь.
Вошедшим едва кивнули. Ни тонкогубого, ни заики ещё не было. В середине, с потным и багровым от волнения лицом, сидел толстый Йаков, «ученик Акивы». Он только что прочёл вслух свои стихи и, наверное, ожидал похвал.
Хозяина среди гостей не было — вероятно, он занимался чем-то в библиотеке или своей каморке.