— Н-дась... — прицокнув, протянул один из парней. — Стишок для почитать на ночь детям. Как страшилку. Плохо, Йаков, очень плохо, — и насмешливо оскалил белые зубы.
Ученик Акивы крепко верил в формулу«лучшая защита — нападение»; вряд ли он задумывался, что на свете бывают другие формулы. Он нервно вскинулся:
— Тому, кто не любит Родину, не понять её страданий. Ты свои стихи читал? Вот где убогость-то!
— Да, я свои читал. Потому и не спешу тыкать ими в нос всяк и каждому. А вот ты свои — явно нет. «Никогда в стране великой не было такого ига» — и это пишет взрослый мужчина! Тьфу! И не тебя ли учили не кидаться словами вроде «всегда» и «никогда»? Как там говорит Александр: они принадлежат вечности и Богу.
— Всё, на что ты способен, это повторять чужие фразы, — кисло отозвался толстяк. — Повторюсь: тому, кто не любит Родину...
— Ну-ну. Любой строчкогон уверен, что стоит ему приплесть слово «Родина», так от этого его бездарный стишок тут же становится шедевром. Спесивы Вы, дядя.
— Жалкий прихвостень! — затрясся от гнева Йаков. — Ничего из себя не представляющий подлиза...
Насмешник захохотал, закинув голову. Толстяк осознал свой промах, замолчал и надулся, изо всех сил делая вид, что «с таким и связываться не стоит».
— По-моему, этот спор здесь неподходящ и неуместен, — серьёзно и поучительно сказал пухлолицый малый лет двадцати семи. — Мы, как всем известно, собрались по иному поводу. А Вам, Йаков, я посоветовал бы обратиться за помощью к Александру. В своё время я обращался к нему за отзывом по поводу своих творческих замыслов и получил довольно хорошие рекомендации.
Ученик Акивы посмотрел на советчика так, словно ногой угодил в капкан.
— Чушь какая, — пробормотал он наконец и свернул свой лист в трубку.
— Поверьте мне на слово: поначалу он может Вас обескуражить, но Вы сами потом убедитесь, сколько получите пользы!
Весельчак при этих словах хлопнул себя по колену и загоготал; пухлолицый ответил серьёзным укорительным взглядом и с достоинством отвёл глаза.
Отсмеявшись, остряк шумно выдохнул, но больше язвить не стал: Йакову досталось с двух фронтов, а над серьёзным недотёпой потешаться не стоило — всё одно, что колоть куль с сеном.
Авиталь искоса глянула на Харима; он сидел неподвижно, с мрачным лицом.
***
Пришёл тонкогубый с приятелями, и ещё люди; вышел из библиотеки хозяин. Комната набилась до отказу; Авиталь с Харимом как-то сами собой оказались оттеснены к стене.
О творчестве больше не говорили, перешли к делу. Авиталь поначалу прислушивалась к каждому предложению и возражению, но скоро заскучала.
Говорили много и долго. Тонкогубый часто повторял слова «порядок» и «система» и настаивал, что надо всё и всех разделить и распределить. Голос у него был резкий, будто молот стучал по наковальне. Больше половины собравшихся были его сторонники.
«Его так слушают не потому, что он прав, — разглядывала неприятное лицо Авиталь, — а потому, что он уверен, что прав. Наверное, чем больше в человеке уверенности, тем больше за ним и народу идёт. А правда, может, и ни при чём?»
Ему вяло, но метко возражал насмешник. Этот возразил, что слишком много распределений — глупо, что всё потом всё равно смешается и расстроится, а «война план покажет».
«А этот похож на зеркало. Всякий огрех подметит и высмеит, но сам ничего выдумывать не возьмётся и никого за собой не потянет. Ой, я, кажется, снова берусь разбирать чужие души, а не надо».
Завязался спор; посыпались колкости, потом грубости. Кое-кто повскакал с мест; более сдержанные унимали разошедшихся.
Кроме Авиталь, только двое не вымолвили ни слова. Харим следил за разговором внимательно и иногда более обыкновенного хмурился. У него работала своя какая-то мысль, но он держал её при себе.
Второй был Александр. Едва он вместе с другими появился в комнате, Авиталь поняла, что старик крепко не в духе. Разговора он почти не слышал, и было явно, что всё собрание ему не по нутру, тяготит его. Прищурившись, он изредка оглядывал лица, но больше недовольно смотрел в пол. В разгаре спора она заметила, как у него под скулами заходили желваки.
«Отчего он недоволен и молчит? Он, который знает, как ответить на каждое слово?»
И в ней вдруг завозилось давнее, забытое чувство неприкаянности, неудовлетворённости. На миг она словно бы вылетела из действительности, очутилась, невидимая, рядом с рыжеволосой девушкой, позёвывающей в углу около чужих неприятных людей. Как когда-то давно на ипподроме, мелькнул в голове вопрос: «Зачем я здесь?»
Вот бы сейчас очутиться на поле, только не том, где они с Харимом горбатились всю весну, а другом, из детства... Бежать по тропинке среди жнивья наперегонки с ветром. Он рассыпается по полю, ласкает и щекочет былинки — они дрожат, смеются, — и слышится из-под его невидимых ступней тонкий, едва уловимый звон: ощутимая музыка ветра... Авиталь останавливается, раскинув руки, и кружится, кружится, кружится...