Но что это — глухо и гулко забили вдруг барабаны. Где она? Вокруг снова пьяный пир, пёстрые покрывала, золото, медь, чьи-то руки в позвякивающих браслетах, а в уши сильнее бьют, бьют барабаны. Страшный гул отдаётся в висках, и от него холодом сковывает сердце...
***
Кто-то тяжело стучал в дверь. Когда Авиталь открыла задремавшие глаза, на стук уже отворили, и на пороге стоял запыхавшийся от бега взъерошенный подросток. Дверь за ним тут же захлопнули.
— Пилат посадил посыльных под стражу, — выпалил он и согнулся, упираясь ладонями в колени.
— Всех?
— Всех. Ни за что ни про что. И едет в Иерусалим. Свита основательная.
После недолгого замешательства собрание зашевелилось, заволновалось, люди стали подниматься с мест, чтобы расходиться. Тут Авиталь заметила, что заика так и не пришёл. Предчувствуя нехорошее, она тронула за рукав встающего соседа:
— А где тот парень, что заикается? Он в прошлый раз был...
Тот кивнул на подростка:
— В Кесарии, под стражей у Пилата; слышала же.
Авиталь в ужасе прикрыла рот рукой.
«Ах! Этому, ну этому-то куда в делегаты, с таким косноязычием! Как баран поплёлся... нет, поскакал с другими, а сам ведь меньше всех смыслит в этой заварухе...» Ей вспомнился собачьи-благодарный взгляд простака на Александра и то, как он с благоговейной дрожью тряс тому в прошлый раз руку.
Она глянула на своего учителя: с ним с похожим трепетом, хоть и не таким явным, прощался серьёзный пухлолицый. Рядом чуть не сгибался в дугу толстый Йаков и ещё кто-то, остальные торопились на улицу.
«Да мы тут, кажется, почти все чуть не околдованы стариком! — внезапно догадалась она. — Больше половины носят ему на проверку свои творения. Никому, если вдуматься, ненужные... Остальные, вроде заики, без разбору идут или за ним, или за палачами вроде тонкогубого. И я туда же! И самое странное — терпеть тут друг друга никто не может, а собрались объединяться против римлян.
Но как же так? Ведь не глупости же говорит Александр. И столькому я научилась у него и про книжки, и про другое. И ведь искренне болеет он душой за Иудею... И не все же здесь болтуны, которым нечем больше заняться! Всю корзину не выбрасывают из-за нескольких гнилых смокв. Может, просто у него собрались не те люди?»
Разошлись все скоро, и почему-то старались не смотреть другу другу в глаза.
***
— Не ходи туда больше, — сказал Харим по пути домой.
Авиталь не стала спрашивать и спорить. Нехорошо было у неё на душе после этой сходки, как ни старалась она убедить себя в обратном. Разница между ними была та, что Авиталь только чувствовала, что что-то там шло не так, а Харим знал наверняка, что. Долго шли молча.
— Всё-таки тот, который высмеял Йакова и «систему», лучше того, железного, с тонкими губами, да? — попробовала она развеятся и разговорить спутника.
Парень хмуро пожал плечами:
— Не знаю. Высмеять и опошлить можно всё, что угодно, была бы наглость. Не знаю, Авиталь, — отрезал он и замолчал.
«Твёрдокаменный молчун, — уважительно подумала она. — Вот таких-то не хватает на свете».
Парень довёл девушку до дома, попрощался и грузным шагом пошёл к своей улице.
Авиталь прижалась к забору и подняла глаза к небу.
— Боженька мой, — начала она привычный разговор с Всевышним, но вдруг почувствовала, что молитвы нет и быть не может. Авиталь зажмурилась и закрыла лицо руками. Попробовала снова. Нет, не получалось: выходили слова, но искренности, чувства и благоговения не было. Ужас и страх охватили её.
Теперь она уже не сомневалась, что в доме старика произошло что-то нехорошее. Ей было неважно, что именно. С ней случилось гораздо худшее: она потеряла ту ниточку связи с Богом, за которую радостно держалась все последние месяцы и которая одна давала ощущение безопасности и дарила надежду.
— Боженька мой, Боженька! Я больше не пойду туда, только вернись ко мне! — вырвалось у неё отчаянно, и сразу будто полегчало от откровенного восклицания.
Но было ещё что-то... Как холодная мутная вода, тёмное, тяжёлое предчувствие залилось ей в душу во время короткого сна у старика.
Последний краешек солнца скрылся за отдалёнными домиками и холмами. На ещё светлом небе медленно раздвигались косые фиолетово-синие полосы облаков. И одна полоса, самая близкая к горизонту, полыхала густым багровым огнём, будто из невидимой небесной раны сочилась кровь.