Видно было, что её слова пришлись ему по душе, хотя замечание о женихе не слишком понравились, и Авиталь добавила:
— Это просто было детской игрой, потому что он был старше меня лет на семь.
Она было по привычке (по которой на вопрос «как дела» в свою очередь спрашивают то же) чуть не спросила и Элама, есть ли у него невеста и тут же осеклась: второй раз напоминать о ней не следовало. К тому же, в ней самой опять поднялась волна досады на его несчастную любовь. Авиталь надела сандалии, спросила:
— Тебе нравится твоя работа?
— Не то чтобы нравится, но я и не жалуюсь. Мне легко писать, я получаю неплохое жалованье, к тому же Халек так ко мне привык, что мне с ним легко работать. Да и время остаётся, чтобы развлечься.
Авиталь не совсем поняла, что он имел ввиду словом «развлечься», и переспросила. Слово ей не понравилось.
— Я потом тебе покажу, — ответил Элам. — Кроме того, я успеваю читать интересные свитки, которые Элиав перекупает у приезжих у купцов и продаёт в Иерусалиме.
— Я тоже люблю читать.
Элам поднял брови:
— Ты умеешь читать?
— Да. Ты же видел папу, он в синагоге иногда читает Писание. Он меня научил, когда я была еще маленькой.
Элам смотрел на неё во все глаза.
— Просто он дома иногда переписывает кое-какие книги, а мне стало интересно, вот он и стал показывать мне разные буквы. А я быстро учусь. Я и Тору, и Псалмы читала потихоньку от него. А ещё к нам в деревню раз привезли какие-то свитки, свалили их в кучу прямо на базаре — хотели сжечь, но я потихоньку унесла один домой. Оказалось, какая-то длиннющая история про мидян, но мне кажется, я смогу прочитать всё, что только попадётся в руки.
— Я не могу сказать, что люблю читать, но чтение приятнее, чем работа. Кстати, в Риме очень многие женщины преуспевают в чтении, так что цивилизация, видимо, постепенно проникает и в Иудею, — он усмехнулся.
— Я слышала, что в Риме женщины и разводятся и даже управляют синагогами — ну, или как там у них называются их заведения... Они ведь не верят в нашего Бога... Наверное, это будет плохо, если иудейки станут на них похожи.
— Ты не похожа на римлянку, но в тебе столько всего... Необычная ты, Авиталь, — и он снова посмотрел на неё тем взглядом, от которого она залилась румянцем.
Авиталь не ответила, а Элам сорвал с вяза веточку, оставил на ней три листа и аккуратно вложил ей в волосы.
— Мне нужно уже возвращаться, — сказала она совсем уже красная.
Они слезли с забора и пошли назад, радуясь лёгкому спуску и весёлому настроению, которое охватило обоих.
***
Элам проводил девушку до самого дома: он запомнил, что семья её живёт в доме отца Хатифы, а Хатифу он знал по общим знакомым, тем парням и девушкам, с которыми иногда проводил свободное время.
Авиталь, подойдя к дому, замялась; Элам был первым парнем, с которым она проговорила такое долгое время наедине, и теперь не знала, как быть: пригласить его в дом или попрощаться на улице. Решив, что второе будет невежливо, она, переборов страх и неловкость, ввела его в дом и познакомила родителей с юношей.
Шамай растерялся и всё улыбался, потому что поначалу не знал, как себя вести. Вместе с Элиашивом они провели юношу на циновки в смежный с другими двор и там проговорили с ним до вечера. Авиталь в это время помогала матери на кухне и старалась не встречаться с ней глазами. Элам, казалось, был единственным в доме, кто вёл себя непринуждённо. Когда она уже вечером вышла на улицу попрощаться с ним, он сказал:
— Интересный человек, твой отец.
Авиталь промолчала, а Элам постоял ещё минуту и напоследок сказал:
— Ну, до встречи.
Авиталь ждала от родителей вопросов, но когда шла мимо кухни в их с Хатифой маленькую комнату, Элиашив с Шамаем и матерью только молча переглянулись, и Авиталь краем глаза заметила улыбки на их лицах. «Это совсем не то, что они думают, — вспыхнув, подумала она, — хотя что ещё тут можно подумать...». Хатифа тоже не сказала ни слова.
Умываясь ко сну, Авиталь вспоминала дневное происшествие и представляла себе Элама: его перепачканные тонкие пальцы, заботливое движение, с которым он вложил ветку ей в волосы, его быструю подпрыгивающую походку, его большие глаза, надолго останавливающиеся на её лице. То ей становилось радостно при воспоминании о том, как легко было с ним разговаривать; то она снова и снова спрашивала себя:
"Неужели это и есть оно?" Потом она заново представляла себе сцену на свадьбе, черноглазую красавицу и его угрюмое красное лицо. То она недоумевала, о чём они так долго беседовали с отцом и дядей. Все эти мысли кружились у неё в голове до тех пор, пока глаза не начали слипаться, а в ушах не послышался отдаленный гул приближающегося сна.