— Авиталь? — удивился он и резко свистнул в сторону. Остальные остановились.
Это был Маттафия. Авиталь, держась за протянутую им руку, спрыгнула на землю.
— Тебя никто не обидел? — спросил Маттафия будто старший брат; он правда повзрослел и вытянулся.
— Нет. Я думала римляне. — Она покосилась на камни. — Вы с ума сошли? У них же ножи, мечи... Зачем это всё?
— Ты одна домой доберёшься? — деловито спросил парень. — Лучше всего по соседней улице, вдоль... Нет, обожди. — Он подозвал двоих из своей группы. — Вот они тебя проводят.
— Я... я не домой, — перебила Авиталь. — Можно я с вами на площадь?
Маттафию дёрнул за рукав приятель:
— Быстрее надо, чего мы застряли.
— Там наших бьют, а мы тут... — нетерпеливо встрял другой.
— Некогда меня провожать, я с вами, — решительно сказала девушка.
Парень помедлил, махнул рукой, и они помчались по улице.
***
«Наших бьют», — прыгало в голове Авиталь, когда они с подростками неслись к площади. Те выбирали такие замудрёные ходы, что странно было, как на такой скорости никто не подвернул и не сломал ногу: лезли через какие-то дыры в стенах, карабкались на заборы, бежали по крышам. Когда спустились в тёмный подземный ход, кто-то из мальчишек подхватил её под руку, но шага ни один не умерил. Зато на пути им не попался ни один римлянин.
«Наших бьют», — всё гвоздило мозг, и ей вдруг стало ясно, почему её тянуло на площадь. «Наши» — это ведь Харим! Там Харим, и раз «бьют наших», значит, бьют его.
Его, большого, сильного и доброго Харима, который во всю жизнь не обидел и мухи! Того Харима, для которого люди — дети, который первый поможет любому и поддержит любого. Того Харима, у которого, как у мифического Атланта у греков, на плечах целый свод забот о близких и чужих, только он и не замечает того. И кто бьёт! Эти самые римляне, которых он же, Харим, убеждал не трогать и не делать против них заговор.
Она с ненавистью стиснула зубы.
***
На площади всё гудело, и двигалось, и колебалось, и она остановилась в растерянности: было похоже на рынок с утра и непонятно, где и кого бьют. Её спутники тут же ринулись в самую гущу толпы и растворились в ней.
Авиталь же никак не могла понять, в чём дело: римляне выстроились цепью далеко вокруг бурой шевелящейся людской массы; она ясно видела их красные и белые тоги и перья на шлемах офицеров. Но те красные и белые, что стояли вокруг, никого не трогали. Гудели и шевелились те, другие, серые и коричневые в середине...
Она обежала кучку мужчин, давившихся вперёд и махавших руками, и почувствовала, как обеими сандалями угодила в липкую грязную лужу. Приподняла подол и с ужасом обнаружила — кровь. Пальцы обеих ног в крови. Её затошнило, завертелись в глазах чьи-то подолы и сандалии... Что-то с силой врезалось в неё и чуть не сбило с ног, вытолкнув из давки.
Совсем рядом кто-то большой, в простой полотняной рубахе, схватив одной рукой за шиворот кого-то узкого, худенького, свободным кулаком зверски начал мутузить того по лицу.
— Cum lapidem, bastard, cum lapidem! — приговаривал огромный, с каждым словом переходя на рык.
*С камнем, стервец, с камнем!
Авиталь вмиг всё поняла. Ярость заклокотала в ней. В один прыжок она подскочила к римлянину, вцепилась ногтями ему в плечо, истошно заорала в ухо и со всей силы стала оттаскивать от окровавленного подростка. Ошалевший бугай разжал пятерню, подросток рухнул наземь. Из руки его выкатился камень, но он тут же сел и потянулся ею к разбитому лицу: живой.
— Нельзя так, нельзя, понимаешь? Нельзя, нельзя! — с искажённым яростью ртом кричала защитница и всё толкала переодетого солдата назад, в страхе оторвать от него руки: «Сейчас он меня ударит...»
Но удара не было. Она вдруг заметила, что римлянин сам бледен как его рубаха, глаза обезумевшие, пустые, и руки у него так же трясутся.
Она отцепилась от него и подалась к подростку, но того уже подхватили на руки.
«Господи, помоги нам! Сохрани, спаси, спаси и сохрани!»
В неё внезапно кто-то словно влил целый котёл храбрости. Всё вдруг стало ясно, вся площадь, как на ладони, развернулась перед внутренним взором.
Найти Харима. Где он, что с ним? И что у него за невеста, которой дела нет до того, где он и какая ему грозит опасность! Верно, сидит дома, тычет иголкой в какую-нибудь бесполезную тряпку и думать не думает, что он, может быть, убит тут этими бездушными животными, переряженными для кровавого маскарада в иудеев! Да был бы у неё, у Авиталь, такой жених, как Харим, она бы...
«Что, не пустила бы его на площадь?» — усмехнулся внутренний голос.