«Пустила бы! И сама была бы рядом, и кинжал бы ему точила, и воды подавала. Но только чтобы он не знал... а то бы не позволил».
Как бесплотная тень скользила она между копошащимися фигурами, и видела, и понимала всё.
Пилат решил проучить бунтовщиков; вся площадь оцеплена его солдатами, чтобы никто не сбежал и не пробился на помощь. А между иудеями его переодетые люди. Тут и там мелькают чёрные и жёлтые змейки — хлёсткие римские плётки. Если бы только плётки...
В стороне кто-то такой же мускулистый и широкий, как тот, которого она остановила, дубасил кулачищами кого-то поменьше, бородатого, но она в ужасе метнулась прочь: в озверевшего римлянина словно вселился бес, он не соображал, что дубасить больше незачем...
Странное дело, но из десятков лиц, мельтешивших перед ней, она узнавала каждое и точно знала, враг или свой. И ещё знала, кто был здесь, а кого не было.
Дафан, раскинув руки, загораживал собой кучку визжащих от страха женщин.
Маттафия со своей ватагой, скользкие и неуловимые, шныряли среди переодетых солдат, выуживая из-под непривычных тем длинных хитонов короткие ножи пугио. Кое-кто даже умудрился вытянуть длинный гладиус, а кто-то и плётку, и — неожиданно — кошелёк.
Был здесь и остряк из дома Александра; что делал он и его приятели, трудно было разобрать, но что-то делали; много их толпилось в стороне, и римляне к ним не совались.
Один раз она неожиданно остановилась от внезапно пришедшей мысли: обеги она всю площадь и загляни в лицо каждому, ни толстого Йакова, ни пухлолицего увальня из дома Александра ей здесь не увидеть. Трусы! И Элама тоже нет. Осторожничает... Не того размаха душа, не Харим.
Она наконец увидела Харима и чуть не взвизгнула от радости — цел и невридим! Вместе с Иоавом и Захарией они, как пастухи стадо, сгоняли вместе кучку из женщин и, расставив руки, огораживали тех от переодетых врагов.
Она двинулась вперёд и упёрлась в чей-то локоть. Попятилась, попыталась обойти, но та же спина загораживала ей дорогу.
— Пропустите...
Её не слышали.
— Пустите пожалуйста! — попробовала ткнуться между спиной и чьим-то плечом — бесполезно.
— Харим! — завопила она изо всех сил, видя, как его горбатый нос уплывает дальше в толпу. — Да пусти же ты меня! — и плечом двинула в бок загородившего ей путь мужика.
К ней тотчас обернулось взбешённное бритое лицо, и из перекошенного злобой рта вместе со слюной забрызгали ругательства. Все на латыни и все, неизвестно почему, понятные.
— На, получи! — выплюнул он последнее, и его чёрная плётка стеганула Авиталь по бедру; она схватилась рукой за обожжённое место, чуть не взвыв от боли.
— Молчишь? Ну-ка поскули! — судорожно хохотнул над ней другой голос и её ещё раз обожгло, на этот раз по ногам выше колен.
За их спинами внезапно вырос Харим. Вырвал плётку у первого; второй успел хлестнуть силача по руке, но и его плётка оказалась у Харима. Тут первый выхватил слева из-под хитона пугио и пырнул им еврея в бок. Силач на лету поймал руку злодея и стал её выворачивать. Римлянин разжал пальцы, нож полетел на землю.
Второй тоже полез под свой хитон. «Справа у них гладиус», — вспомнила девушка и, не раздумывая, пустила в ход уже испробованное средство: вцепилась в руку римлянина и завопила ему в ухо.
Этот вопль лишь на миг задержал злодея, но миг этот спас Харима. Её ухватили ладонью за лицо и швырнули на землю. Она попыталась подняться, но её снова хлестнули плетью, теперь по плечам.
Дальше всё сделалось ещё страшнее: Харим боролся с обоими римлянинами врукопашную, сзади на него налетел третий, с плетью. Потом откуда ни возьмись подоспели Иоав, Захария, другие... Прикрыв голову руками, она сжалась на корточках в клубочек.
Когда сообразила, что её уже не бьют, поднялась на ноги. Отыскала глазами Харима: тот уже ни с кем не боролся, а просто стоял, тяжело дыша; рубаха спереди и сбоку залита кровью. А вокруг всё меньше стриженных и бритых — вокруг свои, свои!
Глава 27. АЛЕКСАНДР
Она бросилась к другу и вцепилась ему в руку.
— Пойдём, я знаю, как обойти стражу! Там ход есть секретный. Быстрее...
— Ты почему не дома? Кто тебя сюда пустил? — свирепо рявкнул Харим и оторвал от себя её руки. — Какой ход? Зачем? — Потом развернул её за плечи, оглядел спину и добавил мягче: — Сильно ушибли?
— Ты что, не видишь что-ли? Не чувствуешь? — Авиталь высвободилась и растерянно кивнула на его окровавленный бок.
Парень растянул рубаху, удивился:
— Экая дрянь! А я думаю, чего я так вдруг вспотел... И пить хочется.
Девушка снова схватилась за него и потянула вон из толпы.