— Как ты? Пей скорей... Встать сможешь? А идти? Вот это взяла у Децимуса, помнишь, я рассказывала про него и Саломею? Она тоже тут, представляешь? Ай, не важно. Здоровский шлем, и бороды твоей не видно, все щёки закрыты. Теперь плащ на тебя наденем. Хм... Дай покрывало туже затяну. Сильно больно?
— Сносно.
— Ну вот, ты теперь почти как Цезарь, только ему больше досталось... Сможешь мимо охраны пройти как можно прямей? А там — к Александру.
— Зачем к нему? Я до дому дойду.
— А вдруг нет?
— Убери руку, держись за локоть. И прикрой волосами лицо.
— Так получается, что ты меня ведёшь, а не я тебя!
— Эх, дитя ты, непослушное дитя, которого бы выдрать как следует.
Странно и страшно было видеть на посеревших губах бледного Харима улыбку.
Ни печатка, ни пароль не понадобились. Цепь красных и светлых, такая ровная по всей площади, здесь, у ворот, сбилась и скучилась.
С другой стороны в ворота выходил строй солдат, за ними ехали конные. На завёрнутого в плащ горбоносого пехотинца в рубахе ниже колен и его спутницу никто и не обратил внимания; будто невидимые, прошли они поодаль за другой процессией.
За воротами Харима повело к стене; пошатываясь, он подался к ней и ухватился за камни рукой.
— Воды? Потерпи, Харим, миленький, голубчик, — она поднесла к его губам баклагу, горлышко застучало об зубы.
Её саму затрясло от страха, что он упадёт и не встанет, и от сознания, что ранен он, в сущности, из-за неё.
«Не смей сопливить, не время!» — приказала она себе, и вправду, иссякшие было решимость и силы вновь забились в жилах.
— Мы прошли охрану, понимаешь? Хочешь, обопрись теперь о меня, о плечо, тут недалеко уже до Александровова дома... — и вдруг нервно всхлипнула: — Харим, Харим, прости меня, это из-за меня...
— Перестань.
Харим изредкa хрипел, но стискивал зубы и шёл вперёд, прихрамывая, как раненый медведь. Авиталь вилась рядом как комарик, подставляла то локоть, то руку, потом бросила и только пальцами держалась за его плащ.
Заветный проулок...
***
Там были римляне. Везде. Сразу за поворотом спинами к ним стоял отряд человек в двадцать. Среди перевёрнутых бронзовых котелков пестрел целый выводок пушистых красных гребней на офицерских шлемах. Было и несколько всадников.
— Пошли отсюда, — испуганно шепнула она Хариму, но он хрипло остановил:
— Погоди, — и кивнул на конных.
Авиталь пригляделась: в середине их самоуверенно-лениво сидел на коне тот, кого она не видела ни разу в жизни, но узнала тотчас.
Он был без шлема, в тусклом панцире, без единого украшения на груди и шее, но в богатом пурпуровом плаще. Всё в этом человеке показалось ей странно квадратным: и массивный торс с широченными плечами, и мясистое лицо почти без верхней губы, и толстые сросшиеся брови, и низкий лоб; даже резкие морщины на лбу и щеках кто-то словно вычертил по линейке вдоль и поперёк.
Понтий Пилат.
Видимо, он только что заехал в проулок со всей свитой, и она сейчас выстроилась там в порядок. Он же молча сидел верхом и смотрел на кого-то вниз; смотрел надменно и вместе с тем вызывающе, будто ощупывал, пробовал кого-то, стоящего перед ним, на зуб.
Наконец он произнёс:
— Говорят, это у тебя в доме собираются заговорщики? Что надумали, Римскую власть свергнуть?
Сказано это было с грубой усмешкой: видали, кто здесь хозяин?
На это так же насмешливо отозвался уже слишком знакомый голос.
— Кто говорит? Твои молодцы, которые ко мне с деньгами и за деньгами ходят?
Авиталь не нужно было вставать на цыпочки, чтобы узнать своего учителя, но она невольно вытянула шею. Александр смотрел на претора прищурившись: «хозяин хозяином, но не я к тебе пришёл, а ты ко мне».
Ей вспомнились Александровы вздохи о Пилате: «Дуболом... Ничтожество... Упёрт как бык...»
«Что-то сейчас старик ему скажет? Про веру, как тогда осенью Крассу? Про то, что брать сбережения Храма на водопровод — святотатство?»
С лица Пилата меж тем сползла усмешкa, осталась бесстрастная жестокость.
— Мои молодцы сегодня три часа поучали твоих сородичей послушанию. Почесали им маленько зады и спины. По тебе никто не прошёлся плёткой?
Кое-кто из всадников гоготнул, но их перебил неожиданный, невыносимой густоты звук. Как горная лавина он загрохотал и покатился по котелкам, на шлемах заколыхались перья, — захохотал Александр.
— Тебе до потери набедренной повязки невыгодно пройтись по моему заду плёткой, — прогремел старик, — но если угодно, то я с удовольствием тебе его предоставлю, — он повернулся было спиной и пригнулся, но остановился.