Неожиданность поступка смутила даже претора: апатичное обрюзглое лицо Пилата на мгновение застыло, потом начало злобно багроветь.
Старик резко оборвал смех, повернулся к претору лицом, ткнул в воздух указательным пальцем.
— Я нужен тебе. Поверь. А мне нужны деньги. Повыспрашивай обо мне своих ребят, пусть порасскажут.
***
Авиталь показалось, что она ослышалась. Что же это... Будто её по ушам огрели плёткой. Она вцепилась в Харима.
«Ты знал? Ты знал... Ты знал...» — обречённо спрашивали и отвечали её глаза.
«Теперь и ты знаешь», — бледный, Харим отвернулся.
Оба повернулись и заторопились прочь, оба молча.
В проулке ещё что-то происходило. Пилат, видимо, отозвался на выходку старика чем-то вроде «придёшь туда-то и тогда-то». Потом зашевелились и загромыхали бронзоголовые, но парень с девушкой уже спешили по проулкам домой.
Ни слова они не сказали друг другу. Харим обмякал; грузный, тяжело дышащий, он старался не опираться на тоненькую Авиталь, но под конец навалился рукой ей на плечи; ноги его стали заплетаться, каждый шаг давался всё труднее.
Вряд ли он думал о чём-то. Глаза помутнились, по вискам тёк пот.
У Авиталь перед глазами проносились лица с площади: избитый до неузнаваемости подросток, мёртвый бородач под кулаками взбесившегося солдата, сосредоточенный Дафан, испуганные женщины. И Децимус, ненавидящий всё это спутавшееся скопище, где ему стыдно было за своих и жаль чужих. И гремел над всем этим ужасом проклятый хохот, вырвавшийся из уст ставшего вдруг ненавистным человека.
Она не хотела, не могла думать о том, что услышала. Спросили бы — слова не смогла бы подобрать тому, что враз поняло сердце.
Не только деньги... Что ему деньги сами по себе? Он сам заплатил бы за удовольствие посмотреть на изумлённое лицо Пилата от своей выходки.
Тут дикая страсть выставиться и запомниться; не важно чем, какими путями, как тот сумасшедший грек, который поджёг в родном Эфесе храм Артемиды. Вот и разгадка всего этого пышнословия, всех этих вывертов старика: выйти молодцом-храбрецом и перед своими, и перед врагами. Чем изощрённей, тем льстивее своему воображению. Ещё бы: подстрекать своих к восстанию против Рима, и одновременно сговариваться с Пилатам о деньгах, и заодно наживаться на римлянах, и внушать им страх и омерзение, и слыть среди своих ценителем искусства, беспристрастным судьёй... Изворачиваться между всеми головами и лапами чудовищной Сциллы, минуя пасть Харибды — ей-ей, есть тут чем подразнить судьбу, пощекотать своё тщеславие!
Может, читай Авиталь в его же, в Александровых свитках о таких рискованных проделках какого-нибудь героя, она смеялась бы над ловкостью хитреца и глупостью его соперников...
Но эти лица, эти близкие ей лица, и мука, и борьба, отразившиеся на них...
***
За две улицы до Харимова дома их нагнали его братья. Подхватили раненого под руки, понесли в дом. Там вокруг него сразу запричитали, забегали и засуетились женщины. Послали за лекарем.
Авиталь забрала шлем и плащ, украдкой сжала руку своего друга и, наскоро распрощавшись с домашними Харима, побежала домой.
Только по дороге она ощутила, насколько устала.
«Ещё только одна ходка. Верну Децимусу вещи, как обещала, и уж насовсем домой».
Дома она свернула плащ в шлем, туда же сунула баклажку и печатку, сложила всё в корзину и прикрыла полотенцем. Села на край постели и вдруг почувствовала, как ноги её наливаются свинцом, а тело, словно свечка, начинает плавиться и таять.
И прежде чем голова её коснулась подушки, ей приснилось, будто слова и фразы Александра превратились в жухлые осенние листья. Жалкие, падали они на землю, и чья-то огромная метла сметала их в кучу на грязном дворе.
Потом всё потемнело и стихло.
Глава 28. НОЧЬ
По спуску, ведущему к Елеонской горе, шли люди. На освещённых факелами опущенных лицах — горе, отупелое, придавленное. Люди брели, глядя под ноги, и пели; нестройно, вполголоса, не слушая соседа и не стараясь подстроиться, как выйдет. Редко здесь, на этой дороге, пели по-другому даже в солнечный день, а теперь была ночь.
Впереди, в приглушённые пением однозвучные бормотания всплескивались одинокие отчаянные вскрикивания и затяжные, похожие на вой, рыдания. Из середины редкими тяжёлыми ударами через ровные промежутки невпопад встревал барабан: «бом... бом... — боль... боль...».
Священники шли первыми. За ними несли девять носилок с завёрнутыми в саван трупами. Ещё до заката окровавленные тела подобрали с площади, омыли и совершили необходимые действия. Теперь весь город спускался проводить их в последний путь.