Солдаты примолкли, снова взялись за кости.
— Может, кого из наших тоже в Перею пошлют. Вроде как конвоировать. Может, Децимус за это и пошёл хлопотать.
— Кто знает... Жалко мужика.
***
Первым из ворот вышел Маркус, за ним плёлся Авкт. Завидев и узнав Авиталь, римлянин прибавил шагу. Поздоровались.
Девушка вынула из корзины вещи и протянула было легионеру, но остановилась. Подумав с мгновение, вытащила из складок плаща перстень Децимуса, оставила себе, остальное отдала Маркусу.
— Здесь всё твоё; спасибо ещё раз, и за воду.
— Не за что. Я могу и печатку передать Децимусу, когда вернётся.
— Н-нет... Я сама. До свидания.
Маркус кивнул и остался стоять, пока она спешила назад через площадь.
«Как же презирают они Саломею! А сами играют в кости после того, что случилось днём. И им даже невдомёк, как это скверно! Так всегда почему-то у людей: свою грязь не видно, зато чужую — без прикрас. А Саломею каждый из них осудил и ненавидит. Мужское единодушие? Досада за Децимуса?
Но Саломея глубже и стыдливей, чем они о ней знают. Я же видела её глаза! Там не низкое беспутство. Не может же, чтобы ей нравилось так себя вести и слыть. Ни одной разумной такое не нравится, а она умна.
Там отчаяние, там вызов!
Она знает, что не быть им вместе; что Децимус не бросит долга и не сбежит с ней куда-нибудь в Ригию, как Титус с Ицкой. Это крохотные звёздочки могут затеряться во мраке, не светила.
И ещё знает, что слишком Децимус благороден и чист, чтобы... просто ею попользоваться. Для него любовь — ответственность. Вот она и сходит с ума: «Не берёшь меня, не хочешь? Ну так посмотрим, сколько ты ещё выдержишь!» Мстит ему за его же благородство, которое ей хоть и понятно, но неимоверно мучительно. И ему больно, и ей... И мне, глядя на них.
Ну как тут решишь что-то! Может, была б она тише и скромнее, он устроил бы как-нибудь их жизнь... Да ведь в том-то и штука, что не влюбился бы он так безнадёжно в тихую да скромную! Полюбить — без пожара и муки — очень даже может быть. Но ему зачем-то самому именно такой Саломеи нужно: яркой, дикой, непокорной.
Незаурядному мастеру и камень нужен редкий, эдакий рубин, как Саломея. Борьбы ему нужно!
Но и она при всём своём огне могла бы стать лучше, если бы... Если бы у неё был Господь. Если бы не гибла она в этой трясине, в этой безысходности, а зацепилась бы за Бога. Вот и тут корни...
И ещё если бы Децимус верил в неё чистую и верную. О, как вера дорогого человека окрылить может! Он, наверное, сердцем и верит, и любит, иначе давно бы разочаровался. А вот умом и глазами сомневается.
Вот у них и горе, в этих метаниях между противоречиями, в попытках прилепиться уже только к одному чему-нибудь, остаться при том и успокоиться... Отчего мне так плохо?»
Внезапно она догадалась, что больно не столько сердцу, сколько телу. И днём, и во сне, и после не думала она о своих ушибах, просто не замечала. Совсем вдруг они о себе напомнили.
Когда-то всё это уже было: ночь, безлюдный город, ноги сбиты в кровь, тело в ссадинах, душа стонет и мечется, и она идёт домой.
***
Отец сидел в кухне один, облокотившись о стол.
— Папа, ты из-за похорон так? Или ещё что-то?
— А, ты, Авиталь... Ещё. Вечером римляне освободили четыре креста по дороге на кладбище.
— Зачем?
— Завтра-послезавтра будут новые казни.
— Кого-то с площади задержали?
— Не думаю.
— Кого ж тогда?
Отец тяжело вздохнул.
— Сколько посыльных задержано Пилатом в Кесарии?
Авиталь сжала голову руками:
— Не может быть! Их-то за что?!
Шамай долго не отвечал.
— Молись, Авиталь. Весь город молится.
***
Снова постель, извечное пристанище дум. Ещё одна мысль — и голова расколется надвое. Зачем Пилату казнить ни в чём неповинных посланцев? Нагнать на иудеев ещё страху, внушить к себе больший ужас, до конца подавить и подчинить без того запуганный народ?
Или тут уже замешан старик? Все они, посыльные, были у него в доме и могут наболтать о нём претору лишнее... Покончить со свидетелями руками Пилата? Да неужели ж так он подл? Или это она уже так низка, чтобы подозревать в измене человека, у которого столькому училась?
«Как же так, Господи мой Боженька?!»
Да не были же слова Александра притворными! И тогда, осенью солдатам, и Йякову... А она, Авиталь, наверняка чувствует, что искренно, а что ложь и притворство. Всё искренне было, всё! Неужели же теперь ему тщеславие настолько глаза затмило... Или хуже: старик знает, на что идёт, связываясь с Пилатом, и всё равно идёт? Ради чего? Денег? Славы?