Есть в книге Бэ-Мидбар страшные слова Валаама, сына Веорова: «Говорит слышащий слова Божии, который видит видения Всемогущего, падает, но открыты глаза его». А что, если и старик падает с открытыми глазами?! Вытащи, Господи, их всех, каждого из своей трясины!..
***
И опять мелькают перед ней лица... К предыдущим примешались новые. Вот простак-заика идёт между римлянами на казнь и добродушно улыбается: он не понимает, куда его ведут и зачем. Двое других обречённо смотрят в землю, а у третьего почему-то лицо Ицки...
Среди солдат на коне сидит тяжёлая квадратная фигура; лицо её, обрюзглое и толстое, удивительно хорошо ей знакомо: острый глаз прищурен, а из насмешливо искривлённого рта вот-вот загремит раскатистый тысячетрубный голос.
Под копытами коня — жухлые листья из прошлого сна. Они вдруг поднимаются с земли, танцуют на ветру, набухают, растут, и превращаются в детей. У них белые рубашонки и радостные личики.
— Мы хороши, мы не обманывали, — поясняют они. — Разве мы виноваты, что попали на язык тому, кто нас недостоин? Не суди, а молись. Кто сражается за себя, пропадёт. Победит тот, кто за Бога. Без Него не бывает мудрости. Молись, молись, молись.
Глава 29. ВСТРЕЧА
С утра нужно было сделать три дела: зайти и справиться о Хариме, отыскать Децимуса и отдать ему перстень, и ещё одно. Это, третье дело, представлялось ей сейчас самым важным.
Из сундучка с украшениями она достала ключ от дома Александра. «Если захочется почитать, а меня не будет дома», — пояснил он, когда давал ей копию.
Долго она сидела на коленях у кровати. Держала на ладони ключ, и, как портниха шов, внимательно и безразлично его рассматривала. По-хорошему, отлежаться бы день, отдохнуть, выспаться, уложить в порядок мысли и чувства и никуда не ходить. Бессилие, вялость, изнеможение, темнота и безмыслие... Она вздрогнула. Нет, не то.
Третий день, с самого собрания у старика, в ней эта непонятная тяга, странный зов, будто продырявили и зацепили ей душу золотым крючком и тянут, влекут за серебряную цепочку неведомо куда...
Да что ж такое! Не ночь сейчас, чтобы поддаваться видениям и предчувствиям. Вы только поглядите на нашу царевну. Подумаешь, немножко притомилась! Это книжные герои и особенно героини могут позволить себе от сердечных переживаний лежать неделями в постели и даже умереть. Простым людям такой продолжительный отдых не по средствам. Есть такое заветное слово: «надо».
Ключ. Печатка. Печатку привязала к пояску. Ключ оставила в руке. Вышла на улицу.
***
Неправду пишут чужеземные сочинители про долину сынов Эннома, что близ Иерусалима. Страшные рассказы про гигантскую жаровню с таинственным названием «геенна огненная» — сплошные небылицы. Не витают над ней никакие призраки убиенных язычниками жертв, не стонут по ночам души мертвецов, не лижут небо языки неугасимого пламени. Нет и удушающего смрада, якобы способного свалить с ног коня, который присочинили иные выдумщики. Вот дым — да. Дым въелся тут не только в камни. Самое небо, кажется, вот-вот раскашляется от извечного угара. Загородная помойка, где сжигают мусор, вот и вся геенна.
Авиталь вышла за городские ворота и повернула к гиблому месту. Идти недалеко; вон уже видны внизу струи дыма из куч золы и хлама. Спустилась по пологой тропинке с холма, остановилась.
Разжала ладонь: ключ лежал на ней согретый её теплом, ни в чём не виноватый и ничего не подозревающий; ни разу она им не воспользовалась.
Кто бы знал, как это тяжело... Губы у неё задрожали, к горлу подкатила судорога, но она со всей силы размахнулась и запустила железкой в запачканное небо. Рука дёрнулась как сломанная камышинка на ветру, её качнуло в сторону. Не долетев и четверти пути, ключ шлёпнулся о землю недалеко от её ног. Она подбежала, подобрала его и швырнула дальше. Снова промах. Авиталь подалась вперёд, но остановилась. И прежде чем высушенная трава под ногами слилась у неё в глазах с омертвелой землёй, она круто развернулась и стала подниматься обратно в город по крутому склону.
Проклятый дым. Застилает глаза, подрагивает в горле сжатым рыданием, заползает в самую душу, давит изнутри.
Авиталь упрямо шагала вверх: «Нельзя по-другому, по-другому просто невозможно...»
Где-то сзади в дыму и копоти метались вырванные из памяти обрывки стихотворений. Сердце беззвучно выло от боли.