***
Харим проспал день, ночь и утро. Старая служанка провела Авиталь в полутёмный чулан, заставленный горшками и кувшинами, и оставила с баричем наедине. По стенам свисали связки чеснока, горького перца и иссопа, и пахло соответственно.
Взлохмаченный и сонный, Харим полусидел на соломенном тюфяке на полу и хлебал что-то прямо из увесистого жбана. Увидев Авиталь, он отставил его в сторону.
— Почему тут? — спросила девушка, рассматривая паутину в углу потолка. Она ждала и боялась увидеть умирающего больного в просторной светлой комнате, с плачущими над ним матерью и прислужницей, никак не это.
Харим вытер губы.
— Прохладнее. Наверху жара.
Словно и не было никакой раны. Может, лицо немного худее обычного, и всё. Она приподняла жбан.
— А чего тяжести тягаешь? Вообще, как ты?
— Какие ж тяжести... Живой. Да что мне сделается? — неподдельно удивился Харим. — Барана бы умял, до того голоден, а до завтра есть запретили. Пью вот.
— Покажи рану.
Парень распахнул рубаху, показал чистую тугую повязку, запахнулся и поднял голову.
— Ты-то как? Э-э... Белая как штукатурка и совсем худая. Домой надо, отлёживаться. И отъедаться.
— Угу... Надо Децимусу перстень вернуть, потом и домой.
Она стала пересказывать, как вчера ходила на площадь, про похороны, про четыре креста и опасения отца за новые казни. Про ключ Александра не стала — что похоронено, то похоронено. Чувствовала, что и Харим не станет больше касаться стариковой темы; уже отмёл и забыл.
Рассказывала и чувствовала: что-то неладное творится с ней сегодня, чем дальше, тем явственнее.
На ночное происшествие Харим рассвирепел:
— Додумалась одна на площадь идти!
— Всё же хорошо обошлось. И потом, со мной везде Бог.
Парень развёл руками: верх благоразумия!
— Не кричи на меня молча. Я же тоже вчера всех их осуждала за кости. А не играли б они там, я бы про Децимуса не узнала... и Саломею. Видишь, как всё вовремя всегда.
Харим махнул рукой: бесполезно возражать.
— Давай-ка домой. На привидение уже похожа.
— А печатка! Вдруг ему из-за неё попадёт? Не сдвигай брови. Хорошо, если и сегодня Децимуса не будет, передам Маркусу.
— Потом сразу в кровать. И поешь побольше. За меня тоже.
«Ты в рану свою не веришь по-настоящему, потому и выкарабкаешься», — подумала она, подмигнула Хариму и вышла на улицу.
***
Душно, но дождя не будет ещё долго. Небо сегодня заснуло под толстой, как овчина, облачной завесой.
Ещё сильнее тянет её неизвестно куда. В третий раз за два дня побрела Авиталь на постылую площадь у башни Антония. И вдруг поняла, что ступить дальше не может и шагу, что не в силах она бороться со странным зовом, как не в силах была бы остановить водопад.
В переулке прижалась лбом к стене какого-то дома, прикрыла глаза. Перед ней медленно закачалась вода — берег озера, тишина... По берегу идёт человек. Голени и ступни в сандалиях — мужские. Он идёт к ней...
Откачнулась от стены. Уже среди бела дня ей снится невесть что! Взгляд невольно упал на поясок, к которому двумя узелками был привязан перстень Децимуса.
Прочь, больные сны! Она поняла, куда ей идти — ко дворцу Ирода! Как она раньше не догадалась... Наверняка, Децимус там. Не зря вчера невольно подслушала она разговор его легионеров.
***
На площади перед дворцом её поразила тишина и пустота.
Широкие ступени, как ладонь огромного великана, протянулись от высоких ворот. По обе стороны ступеней — цепи полукруглых арок с колоннами. Ими затенён глубокий и мрачный пристенный коридор. А над ними башни и здания дворца.
Ни души... Должна же быть здесь какая-нибудь стража! Или из тёмных башенных глазниц тайно следят за ней невидимые лучники? Оглядела вверху чёрные проёмы — никого...
Медленно пошла к ступеням. Как таинственно тихо здесь, среди этих безмолвных каменных столбов... Они словно подпирают собой сегодняшнее непроницаемое небо.
Она подняла с земли камешек. Сейчас ей одной подвластно всё это беззвучие. Один бросок — и тишина даст трещину. Камешек звонко стукнулся о ступеньку. Ещё! Она присела, набрала полную горсть и швырнула всю её в воздух. Забряцали, застукали камешки, ударяясь о ступени и плиты — она разбила этот тягостный покой вдрезбезги. Ещё, ещё!..
И вдруг, нагибаясь, она заметила, что в глубине полутёмного коридора, за арками и колоннами, прямо в стене кое-где выдолблены низкие окна. На каждом окне — решётка из толстых железных прутьев. Дворцовая тюрьма?..