И из одного окна прямо на неё глядели с исхудалого серьёзного лица чьи-то глаза.
Господи!..
Она оцепенела.
Они.
Они, синие, ледяные, пронзительные, единственные на свете глаза, — они смотрели на неё, они видели её, только её, они знали её, они помнили её... И они не судили её.
Господи!..
Опустились, повисли невольно руки. Она стоит одна среди оглушительной тишины, и душа её глаза в глаза глядит наконец в ту, другую, неповторимую, желанную, дорогую и чужую душу…
Иоханан.
Коль Корэ.
Ещё мгновение — и все эти безмолвные колонны, арки и башни с их чёрными дырами затрясутся, задребезжат, превратятся в песок и хлынут во все стороны...
Ни разу в жизни с ней не случалось истерики. В самый тяжёлый момент, в самом беспросветном мраке боли и безысходности всё-таки освещал душу тонкий лучик разума и молитвы и удерживал её на краю безумия.
Но сейчас... Ещё миг, и она в исступлении бросится на камни и забьётся в припадке. Ей безудержно захотелось боли, захотелось размозжиться в кровь о тяжёлые плиты, лишь бы унять заклокотавшую в груди израненную, растоптанную, отверженную свою любовь.
Бессознательно стиснула она кулаки, прижала их к груди и зажмурилась.
Столько мучиться самой страшной и жестокой на свете пыткой: ждать, надеяться, разочаровываться, снова ждать, боготворить и ненавидеть, восхищаться и робеть, мечтать и разуверяться, и безмерно, безумно, отчаянно любить не смотря ни на что, зная, что тебя отвергли и забыли...
Слёзы брызнули из глаз, она прижала к лицу руки.
«Где был ты, почему не шёл тогда, когда я ждала тебя, когда всё было возможно и сбыточно? А теперь... Решётки и оковы...»
Она отняла ладони.
Он смотрел на неё неотрывно.
Губы её дрожали, по щекам лились слёзы, грудь тяжело вздымалась, частые вздохи вот-вот перерастут в рыдания.
«Слова! Единого слова ждала я от тебя, слова правды, какой бы тяжёлой ни была она!.. Единого взгляда тогда, у костра, и ты не дал его!.. Что же ты смотришь, вот так вот смотришь теперь?... Тогда, там... не взгляд, не признание — жизнь мою отдала бы я тебе и за тебя!.. Отчего, отчего, отчего же ты отвергнул меня?!.»
Рукавами утирала она мокрое распухшее лицо.
Он не сводил с неё взгляда. Его лицо, мужественное и глубокое, приковывало к себе её заволоченные слезами глаза. То самое лицо, полное страдания, и силы, и Божьего света, и муки за неё. Он что-то хочет сказать ей...
«Молчи, пожалуйста молчи,
Мне слов не надо!
Мне правда — острые мечи,
Страшнее ада.
Цепляться страшно за мечту
Смертельной хваткой.
Не убивай, не убивай
Мою загадку...
...Мечта моя... Любовь моя... Мука моя!..» — она сдавила лицо рукавами и горько зарыдала в голос.
Со стороны улицы через площадь к тюрьме шли мужчины. Шли к тому самому окну, из которого смотрел на Авиталь закованный в кандалы Иоханан.
Зажав ладонями рот, она бросилась прочь.
***
Что происходило потом, и сколько прошло времени, она не помнила. Мелькали под ногами плиты, камни, пыль. Мимо проносились дома и заборы, чьи-то лица. Долго ли, коротко ли — она не знала. Последние видения, которые запомнились ей перед кромешной тьмой, в которую она погрузилась, были встревоженные бритые лица римлян, склонённые над ней, пока она лепетала, показывая на пояс:
— Децимусу... Печатка... Decimus iussit…
Глава 30. КОНЕЦ
Она бежит от него, бежит по чёрным подземным коридорам, бежит от пристального взгляда его глаз. И куда ни сворачивает, не может от них спрятаться. Оторвать от себя эту боль, не смотреть, не думать о нём. Ноги больше не чувствуют земли, и она стремительно падает во мрак.
Вдруг тьма рассеивается, и она знает, что делать.
Она ищет Децимуса. У неё его перстень.
Но что это с ней?.. Где она?
Внезапный свет. На ней полупрозрачное голубое платье, расшитое золотой нитью и жемчугом. Поверх — тонкая льняная накидка с капюшоном. Руки её, нежные, без мозолей, обвиты браслетами, на тонких пальцах — кольца. Она качается на мягких подушках в диковинном паланкине; его неспешно и величаво несёт на себе задумчивый верблюд. Она не видя глядит перед собой; палец её невольно накручивает на себя светлую прядь длинных шёлковых волос.
Кто она?
Снова мрак. Децимус... Где Децимус?
***
Просторная прохладная зала с римскими флагами по стенам. У широкого стола спиной ко входу — тяжёлая квадратная фигура в просторной тоге. В руке у неё наполовину отщипанная виноградная гроздь.