Торжественный приём был в разгаре, когда Ламон снова вызвал Линкольна для важного разговора: из Вашингтона примчался сын сенатора Сьюарда Фред со срочным секретным сообщением от отца и генерала Скотта. Их сведения, полученные от собственных агентов, совпадали с информацией команды Пинкертона. Аврааму пришлось решиться на нарушение расписания, обещаний, на риск быть обвинённым в трусости в такие нелёгкие дни. Как ни мечтала Мэри о церемониальном прибытии президентского кортежа в Вашингтон, им пришлось приехать в столицу раздельно и вовсе не торжественно.
Утром 22 февраля, на восходе, в присутствии тридцати тысяч зрителей Линкольн поднял над Дворцом независимости усыпанный звёздами флаг. Ветер развернул освещённое первыми утренними лучами полотнище. Теперь на нём было 34 звезды — меньше месяца назад многострадальный Канзас был принят в Союз в качестве свободного от рабовладения штата. Когда же Линкольн выступил с речью в том самом зале, в котором была подписана Декларация независимости, лишь несколько человек поняли, что размышления о заговоре не оставляли его мыслей: президент вдруг сказал, что скорее предпочтёт пасть от руки убийцы, нежели откажется от принципов Декларации независимости!
Пока Джудд и Пинкертон корректировали планы доставки Линкольна в Вашингтон, тот отправился в столицу Пенсильвании Гаррисберг: это был намеренный стомильный крюк для встречи с политиками штата, во многом решившего исход недавних президентских выборов. Авраам уже знал, что произнесёт там последнюю речь в поездке (хорошо бы не последнюю в жизни), и постарался, чтобы её запомнили. Он поделился тем возвышенным чувством, которое охватило его утром на церемонии подъёма национального флага, и мыслями, которые пришли ему в голову: «Я не переставал думать о том, что вся торжественная церемония — нечто вроде символа того, что ждёт всех нас. Я думал и о том, что во всём этом торжестве я лишь скромный инструмент. Не я создал этот флаг. Не я организовал саму церемонию. Я лишь приложил некоторые усилия, чтобы поднять его. Я был целиком в распоряжении тех людей, которые всё приготовили. И если я буду опираться на такую же решительную и благородную помощь нашего народа, то, думаю, флаг так и будет гордо развеваться над страной»{412}.
Короткий час дневного отдыха был потрачен на введение в курс дела ближайшего окружения Авраама и окончательное согласование разработанного Пинкертоном плана. Разгорелся спор: военная часть свиты сочла тайный переезд проявлением трусости, чреватым насмешками. Полковник Самнер объявил, что приведёт кавалерийский эскадрон и, если надо, прорубится сквозь толпу до самого Вашингтона. Норман Джудд сдержанно заметил, что в этом случае президент может опоздать на инаугурацию. Судья Дэвис прервал начавшуюся перебранку, напомнив, что решающее слово за самим президентом, и попросил его высказаться{413}. Линкольн объявил, что много думал над сложившейся ситуацией, и если боязнь быть высмеянным — единственное возражение, он принимает план тайного переезда в Вашингтон, пусть даже «аки тать в ночи».
Оставалось всё рассказать Мэри. Авраам не представлял, как можно вдруг исчезнуть, не предупредив жену, и понимал, что придётся выдержать семейную сцену. Мэри подняла шум: она была напугана, но при этом порывалась разделить с мужем опасное путешествие. Однако механизм уже был запущен, любые перемены усиливали опасность быть раскрытыми, и Мэри в конце концов буквально затолкали в её номер и закрыли снаружи на ключ.
Вечером, во время торжественного ужина, большому числу гостей стало известно, что губернатор пригласил Линкольна провести ночь в его доме. Поэтому никто не удивился, когда почётный гость, сославшись на усталость, покинул собрание.
В своём номере Авраам сменил привычный всем цилиндр на низкую широкополую фетровую шляпу, накинул на плечи видавшее виды пальто и прихватил шаль, кутаясь в которую, можно было прикрыть лицо и бороду. Когда сгустились сумерки, он смешался с группой посвящённых, вышел с ними через боковую дверь и тут же нырнул в карету, где его поджидал вооружённый до зубов Ламон. Карета направилась к дому губернатора, но не остановилась, а покатила на окраину. Оттуда короткий состав — паровоз и неосвещённый вагон — помчал странного долговязого пассажира и его спутников в Филадельфию. Как только поезд отошёл, люди Пинкертона перерезали телеграфные провода.