Линкольн объясняет, казалось бы, понятные всем азы демократии: «Единственным истинным сувереном свободного народа является большинство, которое удерживается в определённых рамках посредством конституционных сдержек и противовесов. Это большинство постоянно меняется вместе с изменением мнений и чувств народа. Всякий, кто отвергает это, неизбежно скатывается или к анархии, или к деспотизму. Единодушие невозможно; правление меньшинства как постоянное устроение совершенно недопустимо. Значит, если отклонить принцип большинства, кроме анархии или деспотизма в той или иной форме ничего не остаётся».
И снова Линкольн подчёркивает, что всё решает народ: «Президент США получает все свои полномочия от народа, и ни в одном из них ему не поручено ставить условия разъединения штатов. Народ сам может сделать это, если, конечно, придёт к такому решению… Почему бы нам не сохранять терпеливо веру в конечную справедливость народного решения?»
Линкольн прекрасно понимал, что сторонники раскола верят в свою правоту, но пытался объяснить, что «народ, проявляя мудрость, предоставил своим государственным чиновникам слишком малые полномочия для совершения зла и столь же мудро предусмотрел возвращение этого малого в свои собственные руки через очень короткие интервалы». Именно поэтому президент призывал не торопиться с выводами, ведь новое правительство ещё ничего не сделало и «для поспешных действий нет ни одной уважительной причины». В его словах сквозил призыв: подождите, и вы увидите, что для страхов не было оснований, с вашей поспешностью вы помешаете осуществлению добрых намерений… А если основания появятся — ничто не помешает народу сменить президента на новых выборах.
И вот финал, самые основные итоги речи: «В ваших руках, мои неудовлетворённые соотечественники, а не в моих, важнейшая проблема гражданской войны. Правительство не собирается нападать на вас. Не будет конфликта, если вы не нападёте сами. Вы не связаны никакой зарегистрированной на небесах клятвой уничтожить существующую систему правления, в то время как я буду связан самой торжественной клятвой „поддерживать, охранять и защищать“ её».
После этих слов одобрительные возгласы раздавались дольше и громче всего.
Президент должен был закончить фразой «Вам, а не мне отвечать на вопрос: „Будет это мир или меч?“». Но Сьюард, прочитав речь, предложил не обрывать её так жёстко, а добавить что-то обнадёживающее, и даже набросал два варианта. Линкольн превратил идею Сьюарда в образец ораторской «поэзии в прозе»{426}: «Я не хочу так завершать свою речь. Мы не враги, а друзья. Мы не должны быть врагами. Хотя страсти, возможно, чрезмерно натянули узы нашей взаимной привязанности, они не должны разрывать их. Есть мистические струны памяти, которые тянутся над просторами всей страны от каждого поля битвы, от каждой могилы патриота ко всем живущим, ко всем домашним очагам. Они ещё зазвучат в единой гармонии Союза, когда к ним прикоснутся — и это наверняка произойдёт — лучшие ангелы нашей человеческой природы»{427}.
Нью-йоркский корреспондент заметил, что у многих присутствовавших выступили слёзы{428}.
Линкольн умолк, и со своего места поднялся престарелый верховный судья Роджер Тони, тот самый, который после предыдущей инаугурации вернул Дреда Скотта в состояние раба, а всех чернокожих лишил прав на гражданство.
В этот момент кому-то пришло в голову, что сморщенный «кадавр в чёрных шелках», принимавший высшую присягу в седьмой раз, и один из самых молодых на тот момент президентов США были будто два мира, старый и новый, встретившиеся лицом к лицу и разделённые только лежавшей между ними Библией в тёмно-красном бархате с позолоченной застёжкой{429}.
Сторонники каждого из этих миров по-разному восприняли одни и те же слова инаугурационной речи 16-го президента. Её читали повсеместно. Кто-то запомнил, как утром 5 марта в Нью-Йорке почти все прохожие шли по Бродвею, уткнувшись в газеты, и от этого постоянно сталкивались друг с другом{430}. «Нью-Йорк таймс» уверяла, что «большинство американского народа всем сердцем одобрило инаугурационную речь, преисполненную интеллектуальной и моральной энергии и вдохнувшую новые надежды в сердца американцев»{431}. «Нью-Йорк трибюн» радовалась, что в стране снова появилось федеральное правительство во главе с настоящим лидером, который «наведёт порядок в кажущемся хаосе, и вместо глупости восторжествует разум, вместо опасности — надёжность». В Плимуте (Массачусетс) газета восхищалась «мудрым, рассудительным и бесстрашным президентом, не подверженным фанатизму своей партии»{432}. Сенатор из Массачусетса Самнер увидел в выступлении «железную руку в бархатной перчатке». Сенатор из Вермонта Морилл заметил, что «все воспринимают речь как документ необыкновенно удачный, а относительно сложных тем — как необыкновенно тактичный».