Наступала пора решительных действий. Линкольн объявил о морской блокаде побережья Конфедерации. Флот США, оставшийся преимущественно на стороне Союза, получил приказ препятствовать любой торговле, любой связи, идущей через порты Юга. Теперь рабовладельческие штаты не могли рассчитывать ни на то, что разорят порты Севера, переманив их клиентов беспошлинной торговлей, ни на экспорт «царь-хлопка» — главного источника доходов, опоры своей экономики. Решение о блокаде было ещё и ответом на разрешение Джефферсона Дэвиса всем желающим грабить в открытом море торговые суда США от имени и по поручению правительства Конфедерации{460}.
Третьего мая последовала прокламация о наборе дополнительных сорока двух тысяч волонтёров сроком уже не на три месяца, а на три года. Кроме того, на шесть тысяч человек увеличивалась регулярная армия, а на флот дополнительно призывались 18 тысяч матросов и офицеров{461}. В тот же день Конгресс Конфедерации объявил, что считает себя «в состоянии войны с США».
Теперь очень многое зависело от того, какую из воюющих сторон поддержат пограничные штаты. Их положение между Севером и Югом влекло за собой неотвратимое разделение мнений и симпатий. В Мэриленде, где шумные толпы сторонников Конфедерации могли создать видимость проконфедератского большинства, заседание Законодательного собрания штата продемонстрировало реальные настроения населения: 29 апреля против выхода из Союза было подано 53 голоса, а за него — лишь 13. Нужно было только обеспечить права большинства. И Линкольн, во-первых, отправил войска взять под контроль дороги и транспортные узлы Мэриленда, а во-вторых, решился на шаг, за который противники будут называть его «тираном»: обеспечил коммуникационную линию между северными штатами и Вашингтоном, приостановив на ней действие старого, пришедшего ещё из Британии, юридического правила «хабеас корпус». По нему законность любого ареста должна быть обязательно подтверждена судом. Теперь же военные получали право арестовывать и содержать под стражей всех, «признанных опасными для общественного порядка», не предавая их суду и не дожидаясь сбора достаточного количества улик{462}. Первым таким арестантом стал Джон Мерримен, землевладелец из Мэриленда и лейтенант кавалерийской роты сторонников сецессии, уничтожавшей мосты и телеграфные линии вокруг Балтимора. Требуя защиты «хабеас корпус», Мерримен обратился в Верховный суд. В его поддержку выступил главный судья страны Роджер Тони, объявив, что президент превысил свои полномочия. Да, президент ссылался на соответствующий раздел первой статьи Конституции США: «Действие „хабеас корпус“ не может быть приостановлено, если только того не потребует общественная безопасность в случае мятежа или вторжения»; но этот раздел относится к правам исключительно Конгресса.
Линкольн парировал: в Конституции не сказано, кто именно должен действовать в случае необходимости, а время не терпит. Пока Конгресс не созван, все безотлагательные меры должен принимать президент. «Сейчас почти в трети штатов, — говорил он, — законов не исполняют, законам сопротивляются. Так позволим ли мы рухнуть всей системе законности только оттого, что нарушим один закон, да и то частично и временно?»{463} Позже Линкольн нашёл для объяснения своих действий подходящую метафору: «Можно ли потерять нацию, но спасти Конституцию? Говоря в общем, нужно защищать и жизнь человека, и целостность его конечностей; однако иногда приходится ампутировать конечность, чтобы спасти жизнь. Но разве можно спасти конечность, отняв жизнь? По-моему, принятые меры, в другой ситуации неконституционные, могут стать законно оправданными в случае жизненной необходимости спасти Конституцию, спасти нацию!»
Мерримен остался под стражей, а в июле был отпущен под залог. Постепенно приостановка «хабеас корпус» расширяла границы своего действия, а в критическом сентябре 1862 года была распространена на всю страну. В марте 1863-го Конгресс одобрил эти действия президента «на всё время мятежа». Стоит отметить, что Конфедерация была вынуждена прибегнуть к таким же мерам в феврале 1862 года{464}.