Только в воскресное утро 21 июля, когда Линкольн по традиции отправился в церковь, армия генерала Макдауэлла атаковала позиции мятежников за речушкой Булл Ран, в 25 милях к юго-западу от Вашингтона.
Генерал нанёс быстрый и неожиданный «хук справа» и к полудню заставил левый фланг конфедератов отступить и повернуться на 90 градусов. К тому времени, когда президент пришёл за свежими новостями прямо в тесный телеграфный офис военного министерства, федеральные войска атаковали уже новые оборонительные позиции южан. Впрочем, из телеграмм, приходивших в Вашингтон каждые 15 минут, ход боя был совершенно неясен. Телеграфист сидел в трёх-четырёх милях от поля сражения и передавал всё, что привозили курьеры: «Идёт интенсивный бой»; «слышны выстрелы артиллерии и частые ружейные залпы»; «ружейная стрельба стала интенсивнее и сместилась левее». Нетерпеливый Линкольн отправился с загадочными телеграммами прямо к генералу Скотту и оторвал его от послеобеденного сна. «Всё будет в порядке!» — уверил президента главнокомандующий, всем своим видом показывая, что едва гость уйдёт, он вернётся к прерванному занятию. Уверения старого генерала нашли подтверждение в новых телеграммах: «Судя по всему, наши войска как минимум удерживают свои позиции»{475}. К половине шестого вечера Линкольн устал ждать ясных результатов, велел подать коляску, усадил в неё Вилли, Тада и отправился на привычную прогулку до военной верфи и обратно.
Едва он уехал, в Белый дом примчался госсекретарь Сьюард с бледным осунувшимся лицом. Он бросился к секретарям Линкольна:
— Где президент?
— На прогулке.
— Знаете последние новости?
Николаи начал читать старые туманные сообщения, но Сьюард торопливо сказал:
— Только никому не говорите! Сражение проиграно, Макдауэлл отступает и призывает генерала Скотта спасать столицу. Немедленно найдите президента, и пусть он как можно скорее прибудет к главнокомандующему.
Через полчаса Линкольн был у Скотта и читал неутешительные телеграммы от Макдауэлла: «Спасайте Вашингтон и остатки армии. Я не в состоянии организовать отступающие части»{476}. Старый приятель Линкольна ещё по «Длинной девятке» Роберт Уилсон вспоминал, что в тот вечер он единственный раз слышал, как Авраам ругается (на вопрос, каковы новости, тот шепнул Уилсону: «Чертовски плохие»){477}.
В ночной тьме на город хлынули потоки ливня. Стали возвращаться очевидцы поражения. Линкольн принимал их у себя — спать он не мог, иногда успевал вздремнуть на диване в своём кабинете и снова поднимался навстречу очередному сенатору или конгрессмену. Можно представить себе подавленное состояние визитёров: утром они, как и сотни других жителей Вашингтона, отправились к месту сражения, чтобы наблюдать за боем как за развлекательным зрелищем. Кареты, приличная публика, нарядные дамы с театральными биноклями, чернокожие слуги, корзинки для пикника — ни дать ни взять воскресная прогулка на природу. И через восемь часов всё это общество спасалось бегством, перемешавшись с солдатами разных полков, побросавшими ранцы, шинели, а иногда и тяжёлые десятифунтовые ружья…
План Макдауэлла оказался хорош только на бумаге. Выяснилось, что «зелёные» бойцы гораздо лучше стоят и обороняются, чем маневрируют и наступают. Выяснилось, что дослуживающие последние дни «девяностодневные добровольцы» не хотят погибать накануне демобилизации, что цветастые опереточные мундиры красавцев-зуавов — прекрасная мишень. Выяснилось, что Макдауэлл не рассчитал, что противник сможет осуществить (впервые в истории) массовую и быструю переброску подкреплений по железной дороге: их контрудар и помог решить исход битвы в пользу южан.
В ту же ночь главнокомандующий Скотт потребовал, чтобы миссис Линкольн и её мальчики поскорее отправились на Север, подальше от опасности, надвигавшейся на столицу.
— Ты едешь с нами? — спросила Мэри мужа.
— Как я могу в такую минуту!
— Тогда и я не могу покинуть тебя в такую минуту!
И семейство осталось в напрягшейся от ожидания столице{478}.
К счастью, мятежники не захватили Вашингтон и даже не предприняли никаких попыток это сделать. По признанию их генералов, войска победителей были сильно измучены боем и находились в неменьшем расстройстве, чем войска побеждённых. Главным итогом сражения стал моральный подъём в Конфедерации и моральный упадок в Союзе.
Хорас Грили, по-журналистски неудержимо переменчивый в своих эмоциях, уже не звал на Ричмонд. Он пережил сильнейший шок. «Седьмой подряд бессонной ночью» после «страшного поражения» он разразился паническим письмом Линкольну, в котором признавался, насколько разочаровался в президенте и в возможности победы… Грили писал об охватившем «всех» «жгучем и чёрном отчаянии», вопрошал: «Не лучше ли будет для страны и для всего человечества заключить с мятежниками мир, и на их условиях, пока не стало хуже?»{479}