Семейный спор по поводу этого мероприятия подслушала Элизабет Кекли, чернокожая модистка Мэри, ставшая ей близкой подругой.
— Матушка, боюсь, твой план не удастся. Он нарушает сложившийся обычай.
— Ты забыл, отец, что время военное и нужно расставаться со старыми обычаями. К тому же эта идея позволит нам быть экономнее.
— Но мы должны думать ещё кое о чём, кроме экономии.
— Но я и думаю! Такие приёмы демократичнее этих дурацких государственных обедов, больше соответствуют духу нашей страны, как ты сам мог бы сказать на митинге. В городе столько гостей, которых не вместят государственные обеды, — те же иностранцы, а наш приём даст возможность уделить им внимание.
— Ты, матушка, хорошо защищаешь свою позицию, может, ты и права. Попробуем…{508}
Сошлись на том, что этот грандиозный приём чета Линкольн оплатит из личного бюджета, выделив на него круглую сумму в тысячу долларов (как раз 6 января Авраам получил президентское жалованье за декабрь: 2083 доллара 33 цента{509}).
По столице было заранее разослано 500 приглашений.
Обрадовались не все. Радикальный сенатор Бенджамин Уэйд отреагировал резко: «Знают ли мистер президент и миссис Линкольн, что у нас идёт гражданская война? Если и нет, это понимают мистер и миссис Уэйд, и по этой причине они отказываются участвовать в увеселениях и танцах».
Такая позиция была понятна Линкольну. Он и сам пребывал не в лучшем расположении духа. Начало января — «точка замерзания» военной активности, однако ежедневные траты на войну не уменьшились. Нельзя сказать, что ничего не делалось: по приказу президента генерал Батлер собирал войска для экспедиции по захвату стратегически важного Нового Орлеана, генерал Бёрнсайд готовил полки для высадки на побережье Северной Каролины, дивизия генерала Томаса ползла в наступление по расхлябанным дорогам Кентукки; но масштаб был не тот, да и предугадать результаты было невозможно. Линкольн подгонял генералов: «Крайне важно, чтобы вы начали действовать как можно скорее. Промедление смерти подобно»{510}. В ответ шли доклады, что не готовы канонерские лодки, что погода не благоприятствует… В том же тоне отвечали командующие на западном театре войны: нет координации, не хватает оружия, у противника сил вдвое больше (та же перестраховка, что и у Макклеллана). Генерал Бьюэлл, которого Линкольн побуждал действовать в критически важном штате Теннесси, жаловался: «Я нахожусь в положении плотника, у которого требуют построить мост из гнилого дерева при помощи тупого топора и сломанной пилы»{511}. При всём этом главная ударная сила — армия «Потомак» на востоке — была парализована из-за болезни Макклеллана. Удачливые офицеры и солдаты разъезжались по отпускам, неудачливые продолжали рыть укрепления вокруг Вашингтона.
Генерал-квартирмейстер Монтгомери Мейгс надолго запомнил сырой туманный вечер 10 января 1862 года, когда президент пришёл к нему в офис, придвинул кресло к пышущему теплом камину, сел и начал то ли жаловаться, то ли рассуждать вслух: «Что же мне делать, генерал? Люди нетерпеливы. У Чейза нет денег, и он говорит, что не знает, откуда их взять. Командующий в горячке. Это какая-то бездонная бочка… Что делать?»
Мейгс гордился тем, что именно он подал президенту важный совет: не дожидаться выздоровления Макклеллана, собрать у себя тех генералов, которым в случае начала активных действий на востоке придётся брать на себя руководство войсками. Среди них и найдётся тот, кто заменит больного командующего{512}. Об этом в тот же день долго и много говорил на заседании Кабинета Эдвард Бейтс: раз волею Конституции президент является Верховным главнокомандующим, он должен начать энергично «командовать командирами»{513}. Похоже, Линкольн и сам понял, что война слишком серьёзное дело, чтобы полностью доверять его военным, и перешёл к активным действиям.
Следующий день президент начал с того, что неожиданно для всех отправил в отставку военного министра Кэмерона. В официальном письме Линкольн, к немалому удивлению адресата, сообщал, что «неоднократные пожелания» бывшего министра занять какой-нибудь другой пост будут удовлетворены. Он получит место… посла в России{514}.