— Милый Гургес, — возразил незнакомец, — разве ты не знаешь, как поступает Домициан в тех случаях, когда у него является желание во что бы то ни стало погубить тех, от кого он не может отделаться скрытно по причине их имен, их влияния или по какому бы то ни было другому побуждению? Он отправляет их в такое заранее приготовленное для его козней место, где их смерть является как бы простой случайностью. Это так и случилось. Флавия Домицилла и ее спутницы были вдруг переведены из Террацина под предлогом смягчения их участи. Но в самую ночь их переселения дом, в котором они нашли себе убежище, был уничтожен страшным пожаром. Позаботились, чтобы они не были в состоянии спастись из пламени.
— Новое испытание для божественной Аврелии и ее благородных родственников! Новое торжество для религии Христа! — воскликнул Гургес с горестью, смешанной с энтузиазмом. — Да, для религии Христа, — повторил он, — потому, что эти три достойнейшие женщины получили мученический венец!
— Каким бы именем вы ни называли ее поступок, но, говорят, что действительно Флавия Домицилла и все ее спутницы отказались принести жертву богам. Так же поступили и ее служанки Нерея и Архелая, которые в тот же день были обезглавлены.
— Слава Всевышнему! — сказал Гургес, почтительно обнажив голову и осеняя себя крестным знамением. — Слава Его мученикам!.. Но как, — продолжал он, обращаясь к незнакомцу, — ты узнал об этом происшествии, слух о котором еще не распространился в Риме? Кто тебе сообщил принесенное курьером известие, которое, без сомнения, было послано к императору секретно?
— Ах, дорогой Гургес, вот этого-то я и не могу тебе сказать, но смею тебя уверить, что и в этом случае я так же тебя не обманываю, как не обманул и при передаче письма относительно великой весталки. Затем, — прибавил таинственный собеседник, — мы переходим к важнейшему предмету нашего разговора. Домициан уже казнил за принадлежность к христианству Флавия Климента и Флавию Домициллу, не считая тех, с кем его не связывали никакие родственные узы. Кто же остается из членов императорской семьи, кого еще не достигла его жестокость?
И, видя, что Гургес хранит молчание, он продолжал:
— Остается божественная Аврелия да два молодых цезаря — Веспасиан и Домициан, но все они тоже христиане и поэтому с минуты на минуту могут ожидать преследований.
— Аврелия, — перебил его Гургес, — уже являлась перед префектом города, требовавшим от нее отречения от христианства. Перед лицом всего Рима она исповедует Христа, помогает бедным, заботится о погребении мучеников, и я не думаю, чтобы Домициан решился наложить руки на нее или на молодых цезарей.
— А я думаю наоборот, дорогой Гургес, и даже имею поручение предупредить об этом тебя, так как ты пользуешься доверием этих особ. Уверь их, что Домициан, задавшись целью заставить их во что бы то ни стало отказаться от вашего суеверия, не остановится ни перед какими средствами! Относительно тебя уже составлен приговор…
— Тем лучше, — сказал Гургес со спокойствием, которому не мог не удивиться незнакомец. — Я уже сказал, что сам ищу славы моих братьев, умерших во имя Христа. Аврелия и оба молодых цезаря исполнены тех же чувств. То известие, которое ты сообщил мне, возбудит у них живейшую радость.
— Но когда таким образом презирают жизнь, значит ли, что с таким же пренебрежением относятся и к власти?
— Ах, власть, власть! — произнес презрительно Гургес. — Надежда на нее уже давно покинута!
— Эта надежда могла бы возродиться. Я знаю, что говорю, Гургес! — продолжал торжественно незнакомец. — Пусть это тебя не удивляет, но от меня зависит возвратить божественной Аврелии и обоим молодым цезарям то, что они потеряли.
— Уж не намереваешься ли ты побудить меня к преступлению, потому что император ведь еще достаточно молод и может долго царствовать, если его не свергнуть?
— Гургес, Гургес, — перебил его с живостью незнакомец, которого крайне удивила пылкая речь христианина, верного тирану даже тогда, когда тот угрожал его жизни, — не придавай моим словам большого значения, чем какое они имеют! Садись и выслушай внимательно, что я тебе скажу! Ты увидишь, что мои предложения не заключают в себе ничего не законного.
И затем он продолжал:
— Ты знаешь, Гургес, что вот уже около восьми месяцев, сразу же после смерти консула Флавия Климента, весь Рим и сам император Домициан находятся в постоянном беспокойстве ввиду особенных предзнаменований, которые, как нарочно, все возвещают скорую смену императора. Так, например, в последний раз ворона, зловещая вестница, упала на Тарпейскую скалу и оттуда криком, столь же ясным, как и отчетливым, подобным человеческому голосу, дала ясно расслышать вещие слова, произнесенные по-гречески: все идет к лучшему. Что это значит, как не то, что скоро император будет свергнут, без сомнения, рукой богов, так как нельзя же думать, чтобы при Домициане, отягченном столькими преступлениями, Рим мог возродиться к лучшему будущему. Если же такова воля богов, то почему не сделать попытки обеспечить власть внукам Веспасиана, племянникам Тита, которых народ любит и за славное происхождение, и за личные достоинства. И может быть, я лучше, чем кто-либо другой, мог бы устранить препятствия, направить выбор в их сторону, но для этого им нужно…