Народ это понимал. Славное имя римского полководца начинало тускнеть благодаря тем несчастьям, которые повлекли за собой эти войны, и благодаря той фальши, которой цезарь окружил свою несуществующую победу, свой великолепный триумф… Имена его легионеров не дают ему покоя, и он уже мечтает отомстить им за тот позор, который известен теперь народу и о котором говорят на всех улицах его обширной столицы. А триумф так раболепно, с таким усердием и лестью был присужден ему справедливым римским сенатом! Слыша насмешки над презренным и жалким обманщиком-цезарем, народ мог радоваться унижению этого недостойного правителя и защитника народного благополучия, а отсюда вполне объясним и гнев цезаря, охвативший его при мысли, что ни одна хитрость его не удалась, что все эти насмешки над ним справедливы и верны до мелочей.
Та рукопись, которая была у Домициана, содержала лишь намеки на его деяния, так красноречиво описанные в другой, принесенной Регулом. Намеки могли тревожить и колоть императорское самолюбие, бывшее во всей его жалкой натуре самым больным местом, но справедливое изложение фактов о его темном происхождении и тех усилиях — убийствах и поджогах, — которыми он хотел уничтожить свидетелей своего детства и отрочества, достигало более верных результатов.
Сначала гнев Домициана готов был обрушиться на Регула. Неужели он не мог в самом деле сохранить все в тайне, неужели он оплошал и позволил, чтобы над цезарем так издевались?… И кто? Те, которых он мог уничтожить в один момент по мановению руки своей. Ведь не. бессилен же римский император! Но минуту спустя он понял, что и римский император может быть бессилен. Будь иное время, он не задумываясь уничтожил бы Регула, выдавшего его участие в своих преступлениях, но теперь дело было столь серьезно, что личное негодование против Регула уступило место мыслям о сохранении престижа власти вообще и своего положения в частности. И по мере того как он читал принесенную Регулом рукопись, можно было, несмотря на различные оттенки красок, которыми покрылось его пылавшее лицо, можно было с уверенностью сказать, что гнев против Регула прошел, а осталось лишь сильнейшее негодование против тех дерзких людей, которые осмелились порочить цезаря в глазах его народа. И вот когда он кончил свое чтение, он как бы задумался немного и, стараясь побороть охватившее его смущение, сказал Регулу:
— Откуда у тебя эта рукопись? Палфурий принес мне сегодня утром вот эту, — он указал на папирус, который уже был у него, — и уверил меня, что это единственный экземпляр.
— Какой, однако, искусник этот Палфурий! — презрительно улыбнулся Регул. — Два дня уже такие рукописи висят на стенах домов Рима, а он говорит…
— Ты правду говоришь? — в ужасе прервал его Домициан. — А эта, другая, тоже к стенам прибита? — допытывался он, указывая на второе воззвание к народу, которое получил из рук Регула.
— Покамест еще нет, но завтра будет и она висеть, — ответил Марк.
— Завтра? — повторил цезарь с явной уже боязнью за это «завтра».
— Это правда, государь, если только посылка с этими рукописями, только что полученная в Риме, не будет тотчас же отобрана от получателя.
— Сейчас же схватить его, сейчас же отобрать! — как бешеный кричал Домициан. — Кто получил их? Смерть тому… Стража!..
Но он вдруг остановился… Регул бросился перед ним на колени и открыл свою грудь, как бы для удара.
— Что с тобой? — спросил император, пораженный такой неожиданностью.
— Пусть меч моего повелителя поразит мое сердце, — с удивительным спокойствием произнес Регул, — рукописи у меня, я перехватил их.
— Что ты говоришь? — вскричал обрадованный император.
— Да, посылка у меня, — продолжал Регул, стоя на коленях. — Но, государь, не осуждай и не вели казнить твоего верного раба, который не пожелал оставить ее в других руках.
— Да ты мастер, Регул! Клянусь Минервой! Вот это услуга! — обрадовался цезарь, протягивая уже руки, чтобы поднять его. — Но как тебе удалось это? Вот уж ничего не понимаю.
— Очень просто, государь: я подкупил того, кому рукописи были посланы, но, к несчастью, не мог предотвратить их распространения, так как поздно узнал об этом.