Какое же это божество, которое сильнее Минервы? Даже Юпитер не может помочь дочери, ничего не может сделать для ее спасения! Сама богиня призналась в этом императору.
Домициан и Регул под влиянием одинаковых мыслей вспоминали о недавних беспорядках в Риме, о том движении, которое распространилось до самых отдаленных уголков столицы, и думали о христианском Боге. Что делать? Может быть, не следует преследовать христиан? А может быть, нужно только повергнуть в прах Минерву, и тогда она не будет так сильна, а император избежит ударов судьбы?
Так думал Домициан, но об этом решении он ничего не сказал Регулу. Император долго молчал и наконец заговорил:
— Сегодня будут здесь эти «сыны Давидовы». Это будет началом нашего торжества и благополучия, или… Я боюсь даже думать о несчастье… Во всяком случае, надо так устроить, чтобы никто не знал о наших опасениях, чтобы наши сегодняшние предзнаменования были тайной для других…
Оба они стали медленно ходить по бесчисленным комнатам дворца; в разговорах они не заметили, как очутились в той комнате, где расстались накануне и которая вела в галерею из прозрачного камня. В галерее стояла та злополучная статуя, которая была причиной беспокойства и бессонной ночи цезаря.
Он хотел сломать эту статую, надеясь в ней, в этой бронзовой колонне, найти разгадку шума, прервавшего его разговор с Регулом, и причину исчезновения бумаг, которые тот принес ему. Но со времени ночного видения он боялся исполнить свое решение, боялся даже тронуть статую… А вот теперь она близко. Императора охватило непреодолимое желание посмотреть на богиню, появился какой-то страх, смешанный с любопытством. Ему захотелось узнать, где богиня и что с ней. Стоит ли она по-прежнему на пьедестале или ее нет там? В вооружении она или нет? Один император ни за что не решился бы войти в галерею, не решился бы проникнуть в это заколдованное место — так велик был страх этой ужасной ночи! — но теперь он был не один, он был с Регулом.
Присутствие Регула его подбодряло, а по тому уверенному взгляду, который бросил на него Регул, взгляду, обещавшему помощь, он бесповоротно решил проверить свое сомнение, успокоить свое любопытство… Держась друг за друга и дрожа от страха, они вошли в галерею.
Статуя по-прежнему стояла на своем бронзовом пьедестале, и ничто не указывало, что она когда-нибудь покидала свое место. Ее шлем, щит и латы, блистая позолотой, горели при первых лучах восходящего солнца; ее длинное и грозное копье было неподвижно в мраморной руке ее, — одним словом, ничто не изменилось, все было на своем месте. Как ни разглядывали Минерву Домициан и Регул, они ничего не могли найти в ней подозрительного.
После неимоверных усилий друзья приблизились к статуе. До сих пор они лишь издали наблюдали за богиней, лишь издали старались проверить свои предположения о коварных замыслах Минервы… Вот они подходят к ней, но не смеют дотронуться до бронзового фундамента, не смеют прикоснуться руками к холодному мрамору, так как боятся какого-то мстительного огня… Оба они трепещут и лишь беспокойными взглядами глядят на вычурную резьбу, которой был украшен постамент.
Статуя оставалась хранительницей своей тайны, и все усилия императора и его помощника не помогли им раскрыть то, что боги покрыли вечной тьмой.
— Пойдем прочь, Регул, — сказал обескураженный напрасными поисками Домициан. — Мы ничего не узнаем от богини. Клянусь Юпитером, это странно, это непостижимо. Если бы я сам не видел так ясно ночью богиню, — ведь она приходила, я тебе говорил, — я никогда не поверил бы этому. И вот тебе после всего этого ужасная и не менее вероятная действительность, вот тебе все факты… Но мы скоро все узнаем… Приходи в полдень во дворец. Сюда приведут сынов Давида.
Регул отвесил ему глубокий поклон и обещал быть точным.
Он поспешил уйти. В сердце своем он уносил не то тоску, не то смущение, которые он умел скрыть в присутствии повелителя, но которые дали о себе знать, как только он вышел из дворца и остался один.
На улицах в это время творилось что-то ужасное. Народ уже бродил по городу толпами, народ бушевал и ликовал, привлеченный к бунту прокламациями Антония, который призывал римлян низложить Домициана. Было общее восстание.
Все зловещие крики, весь шум на улицах император относил к себе: он слышал свое имя и понимал общее настроение. Притаившись за окнами, он глядел на улицу.
Перед дворцом целое море голов, а шум растет, ширится, как приближающаяся гроза… Но вот преторианцы, эти самые верные его слуги, которых император сумел привязать к себе щедростью, — вот они ринулись в толпу, прокладывая себе дорогу мечами и копьями. Послышались крики и стоны раненых… Преторианцы рассеяли толпу, покрыв площадь трупами.