Джэмс Коньерс завтракал в своей спальной после поездки в Донкэстер; Стивен Гэргрэвиз прислуживал ему, принес ему кофе и переносил его сердитое расположение с тем же самым долготерпением, которое казалось, свойственно этому тихоголосому конюху.
Берейтор не хотел пить кофе, а потребовал трубку и пролежал, куря почти все утро, между тем как запах роз и жимолости врывался в его маленькую комнатку, а июльское солнце ярко освещало обои на стенах.
Стив вычистил сапоги своего господина, выставил их на солнце, убрал завтрак, вымел лестницу у дверей и сел на нее, уткнув локти в колена, а руки засунул в свои жесткие, рыжие волосы. Тишина летней атмосферы прерывалась только жужжанием насекомых в лесу и случайным падением какого-нибудь листка.
Расположение духа мистера Коньерса вовсе не улучшилось после разгульной ночи в Донкэстере. Богу известно, какие увеселения нашел он там, потому что в Донкэстере, кроме весенних и осенних скачек, увеселений никаких не бывает.
Как бы то ни было, на мистере Коньерсе виднелись все симптомы разгульной ночи: глаза его были тусклы, язык горяч, рука тряслась, когда он брился. Тяжелая голова как будто превратилась в свинцовый ящик. Начав одеваться, он бросил на половине свой туалет и растянулся на постели жертвою желчного расстройства, неизбежно следующего за неумеренным употреблением крепких напитков.
— Стакан шабли освежил бы меня немножко, — пробормотал он, — но в этом гнусном месте ничего нельзя достать, кроме водки.
Он позвал Стива и приказал ему приготовить стакан холодного и слабого грога.
Коньерс осушил прохладительный напиток и опять бросился на изголовье со вздохом облегчения. Он знал, что ему опять захочется пить чрез пять или чрез десять минут, и что облегчение было кратковременное, но все-таки это было облегчение.
— Воротились они домой? — спросил он.
— Кто?
— Мистер и мистрисс Меллиш, идиот! — свирепо ответил Коньерс. — О ком другом буду я ломать себе голову? Воротились они вчера, когда меня не было дома?
Стив сказал своему барину, что он видел, как карета проехала в северные ворота после десяти часов вечера и что он заключил, что в ней должны были сидеть мистер и мистрисс Меллиш.
— Лучше сходи да узнай наверное, — сказал Коньерс, — мне нужно это знать.
— Сходить в дом?
— Да, трус! Или ты думаешь, что мистрисс Меллиш тебя съест?
— Не думаю ничего подобного, — угрюмо отвечал Стив, — а все-таки лучше не пойду.
— А я тебе говорю, что мне нужно знать, — сказал Коньерс: — мне нужно знать дома ли мистрисс Меллиш и есть ли в доме гости. Понимаешь?
— Да понять легко, только исполнить-то трудно, — возразил Стив Гэргрэвиз. — Как я это узнаю? Кто скажет мне?
— Почему я знаю? — нетерпеливо закричал Коньерс.
Угрюмая глупость Стивена Гэргрэвиза нагнала на щеголеватого Джэмса Коньерса лихорадку досады.
— Почему я могу знать? Разве ты не видишь, что я болен и не могу пошевелиться с этой постели; я сам бы пошел, если бы не был болен. А разве ты не можешь пойти и сделать то, что я тебе говорю, вместо того, чтобы стоять здесь и спорить до тех пор, пока ты сведешь меня с ума?
Стив Гэргрэвиз пробормотал какое-то извинение я угрюмо вышел из комнаты. Красивые глаза мистера Коньерса мрачно проводили его. Состояние здоровья, следующее за пьянством, не весьма приятно, и Коньерс сердился на себя за слабость, которая заставила его съездить в Донкэстер вчера, и изливал свой гнев на единственного человека, который был у него под рукой и рад был дать Стиву неприятное поручение, чтобы тому было так же досадно, как и ему.
— Голова моя кружится, а рука трясется, — бормотал он, лежа один в своей маленькой спальной, — так что не могу держать трубку, пока набиваю ее. В прекрасном положении нахожусь я, чтобы говорить с нею!
Он кинул трубку полунабитую и с утомлением повернулся на изголовье. Жаркое солнце и жужжанье насекомых мучили его. Большая муха летала и жужжала в складках занавесы у кровати, но берейтор был так болен, что мог только ругать свою крылатую мучительницу.
Его разбудил из дремоты дребезжащий голос мальчика в нижней комнате. Он пришел от мистера Джона Меллиша, который желал немедленно видеть берейтора.
— Мистер Меллиш, — пробормотал Джэмс Коньерс про себя. — Скажи своему барину, что я болен и не могу прийти теперь, а приду вечером, — сказал он мальчику. — Ты можешь видеть, что я болен, если у тебя есть глаза, и можешь сказать, что нашел меня в постели.
Мальчик ушел, а мистер Коньерс воротился к своим собственным мыслям, которые, по-видимому, вовсе не были приятны для него. Зажмурив глаза, он впал в дремоту, походившую на оцепенение.